Чтение онлайн

Экскурсия заканчивается, когда вокруг темнеет. Мягкое свечение заката, окутавшее горы лиловой пыльцой, уходит с наступлением ночи. Почти все старейшины постепенно нас покинули, направившись в таверну и сославшись на то, что у них встреча. Со мной осталась только пара тех, что помоложе — мрачных и молчаливых. Моргая, включаются фонари.

— Мы отведем тебя в твой дом, — говорят они.

— Туда, где мои друзья?

Они качают головами:

— Нет, там нет свободной комнаты. Нам поручили отвести тебя в другое место. Тебе понравится. Дом недавно построили, совсем новый. Там больше никого нет. Будешь сам по себе.

— Я бы предпочел остаться со своими друзьями. Не понимаю, почему

я должен быть один.

— Ну ладно. Ты не один такой. Девушка, как ее там зовут, эту малявку — Сисси — она на ферме.

Я застываю:

— Она не с мальчиками?

— У нее большие ноги. Девушкам с большими ногами запрещено ночевать в городе. Большеногие должны спать на ферме. Так говорится в законах.

— Помянешь черта, — говорит один из старейшин. — Вон она.

Сисси с группой из десяти девушек. Прямо за ней стоит старейшина и рассматривает ее зад с жутковатой сосредоточенностью. Его пухлые руки вываливаются из жилета-безрукавки, как волосатые комки сала.

— Эй, Сисси, — говорю я.

— Эй, — быстро отвечает она, — Джин. — Голос ее звучит печально.

Потом старейшина манит Сисси вперед. Группа идет дальше по мощеной дороге. Я смотрю, как они исчезают во тьме, чтобы появиться в круге света под следующим фонарем. У последнего фонаря Сисси оборачивается посмотреть на меня. Ее лицо маленькое и бледное. Она что-то говорит. Я читаю по ее губам: «Приходи ко мне». Потом она окончательно исчезает в темноте.

Во сне ко мне приходит Пепельный Июнь. Это странный сон, на грани полноценного кошмара. Снова Институт геперов, библиотека, в которой я останавливался. Затхлый запах пыли, плесени и пожелтевших страниц висит в воздухе. Пепельный Июнь появляется из темноты в свадебном платье с кринолином. Она спускается с потолка — сияюще бледная и невероятно грустная. Глаза у нее огромные, больше, чем в жизни, подведенные черным карандашом и полные слез. Но, беря меня за руку, она не плачет. Правда, она берет меня не за кисть, а за запястье, и это первый признак того, что что-то очень неправильно.

Мы по кирпичной дорожке скользим к Институту. По обе стороны стоят сотрудники Института. Они выглядят мрачными и не обращают на нас внимания. Они измучены и еле держатся на ногах, как будто долго ждали, пока мы пройдем мимо. Все молчат. Даже ветер, поднимающий в пустыне вихри песка, не издает ни звука. Мы входим в главное здание и ступаем на ковер (прикосновение шелка к моим босым ногам завораживает, кажется, каждая нить гладит мою кожу сама по себе). Охотники молча приветствуют нас. Они свисают с потолка и неспешно почесывают запястья. Их тела слегка покачиваются, как тушки животных на ветру. Их раны, полученные в нашей последней битве, зияют кратерами на бедрах, в грудных клетках и на головах. Алые Губы все еще пронзена гарпуном. Губы у нее ярко-красные, и они шепчут снова и снова: Джин, Джин, Джин.Все это время Пепельный Июнь держит меня за запястье. Ногти у нее длинные и острые, она царапает ими мою кожу. Как будто это все очень смешная, затянувшаяся шутка. Но тушь растекается в углу ее сухих, лишенных всякого выражения глаз.

Она ведет меня вниз по лестнице, мы движемся очень плавно. Ледяной холод усиливается, темнота становится гуще и гуще, пока не превращается в ледяной черный гель. Свадебное платье — ослепительно белое — выглядит, как белое пламя, проваливающееся в черный колодец.

В «Знакомстве» она привязывает меня к шесту, старательно затягивая веревки вокруг моих запястий и лодыжек, хотя очевидно, что этот процесс навевает на нее скуку. Мне не страшно, совсем не страшно. Она проверяет узлы, а затем скользит в сторону, как привидение, и скрывается в люке, ведущем в Яму — ее покои. Крышка люка поднимается, когда Пепельный Июнь подходит к ней. Она исчезает внутри, как джинн, возвращающийся в бутылку.

Свет от ее платья меркнет, крышка закрывается, и арена погружается в непроглядную тьму.

Теперь мне становится страшно.

Я стараюсь разорвать путы, и, к моему удивлению, они распадаются, как нити тающего жира. Я пытаюсь найти крышку люка, но я слеп. Я вытягиваю руки вперед, растопырив пальцы.

Пепельный Июнь.

Но потом мой разум затуманивается, я забываю ее имя.

Июньский Пепел.

Нет, нет,думаю я, мотая головой. Пепельский Июнь. Пельский Июль. Иди ко мне, помоги мне.

Я как-то оказываюсь в ее жилище, в Яме. Я понимаю, что нахожусь там, потому что меня окружают влажные стены. Я чувствую себя толстым сухим языком в крошечном рту.

— Июльский Пепел! — кричу я. — Июльский Пепел!

Она появляется из темноты. Я вижу только лицо, но оно чужое, и я на мгновение сбит с толку. Потом я понимаю, что это она, только лицо постоянно изменяется — глаза уменьшаются, меняют угол, скулы растут и спускаются по щекам, переносица расширяется и снова становится тонкой. Цвет глаз из зеленого становится желтым, затем черным. Это она. А потом это Платьице. Потом это Пресс. Потом Алые Губы. Она говорит. Джин, Джин, Джин, — шепчет она снова и снова, сначала со страхом, а потом, смиряясь со своей участью, менее четко. Джин, Джи… Дж…Потом ее голос перестает быть голосом Пепельного Июня, становясь сплавом голосов всех девушек деревни — сначала веселым и звучным, а потом полным безумной энергии, как будто толпа произносит заклинание. Все быстрее и быстрее, громче и громче, голос ломается и поднимается до невероятной высоты.

Я мотаю головой, стараясь очистить мысли. Но темнота Ямы словно залила мои извилины. Я больше ничего не понимаю, ничего не помню. Меня окутывает ужас, и именно он выталкивает меня из ночного кошмара.

Я больше не помню ее лицо. Не помню ее голос.

Я с криком просыпаюсь. Остатки кошмара наполняют мой череп, как кислотная ржавчина. На мгновение мне кажется, что лихорадка вернулась, однако лоб на ощупь сухой и холодный. Я закрываю глаза и пытаюсь вновь уснуть. Но кошмар прогнал сон, и он вряд ли сегодня вернется.

Сисси сказала: «Приходи ко мне».

Звезды светят ярко, в полную силу. Я иду по мощеной дороге, в окружающих домиках ни движения, ни звука. Я прохожу мимо обеденного зала, мимо кухни, откуда все еще пахнет жареным мясом. За больницей я ступаю на более крупные камни — широкие, как древесные стволы. Днем я видел, как Бен прыгал по ним, будто переходя реку вброд. Вытянув руки и радостно смеясь.

Ночь прорезает крик.

Так близко, что сердце едва не выпрыгивает у меня из груди. Прежде чем я успеваю опомниться, дверь больницы распахивается прямо передо мной. Я прижимаюсь к стене, втискиваясь в крохотный пятачок тени.

Из двери выскальзывает темная фигура и, сгорбившись и прикрыв лицо капюшоном, быстро проходит мимо меня. Я чувствую запах каких-то странных выделений. Человек держит в руках что-то, замотанное в ткань. Он исчезает, но я успеваю заметить маленькую белую ножку, торчащую из свертка. Ножку новорожденного. От крохотных пальчиков на холоде идет пар. Из свертка доносится сдавленный приглушенный плач.

Сгорбленная фигура торопится по дороге, унося продолжающего плакать младенца. Я, соблюдая осторожную дистанцию, иду за ними. Человек в капюшоне сворачивает с дороги и идет к зданию без окон, стоящему в отдалении от других. Оно странной формы: одна сторона скошена и опускается вниз полого, как горка на детской площадке. Из-за облаков выходит луна, человек неожиданно оборачивается, и я вижу его бледное лицо. Это один из подручных Крагмэна — с тяжелыми веками, орлиным носом и рябыми щеками.