Днепр
Шрифт:
В каюте было тепло и уютно. Ланшон прилег на кушетку… Нажал белую кнопку над головой.
— Вермута, — приказал он денщику.
Через минуту, поднимая с подноса бокал на тоненькой ножке, генерал спросил:
— Ты парижанин, Жак?
— Так точно, господин генерал.
Ланшон отпил два глотка. В горле щемило.
— Мы били бошей, — заметил Ланшон, все еще не выпуская из руки бокал, — мы били их дважды. — в 1812 и теперь. — Генерал умолк, коснувшись губами липкого стекла бокала.
Жак ждал, стоя смирно.
— Как ты думаешь, — спросил
Поднос в руках денщика дрогнул. Стекло едва слышно зазвенело.
— Не знаю, — тихо ответил Жак.
— Ты должен бы знать. Ступай.
Жак вышел.
Ланшон снял телефонную трубку.
— Каждые два часа сообщайте о положении в городе. Разыщите майора Ловетта, пусть звонит ко мне.
— Ты должен бы знать, Жак, — прошептал генерал, — ты знаешь, но не желаешь говорить. Ты выжидаешь того дня, когда сможешь заговорить так же, как говорят в этой стране. Не удастся, Жак, не придется.
Позвонил Ловетт. Ланшон, подергивая пальцами усы, неторопливо бросал в трубку слово за словом. Через час Ланшон спал, укрыв ноги пледом.
Вечерние сумерки окутали Херсон. Туман плыл над лиманом. Прожекторы эскадры скрещивали голубые полосы света, как мечи. Они вырывали из сумерек улицы дальнего предместья, беспрепятственно заглядывали в окна домов.
В лучах света видно было с кораблей, как от дома к дому перебегали с винтовками наперевес греческие солдаты. Ударами прикладов они ломали двери.
Искали в домах, на чердаках, в подвалах. Везде, где только мог притаиться человек, щупали штыками в темноте.
— Скорее, скорее! — торопили офицеры перепуганных мужчин, женщин и детей. Их выталкивали за ворота и гнали на пристань. — Торопитесь! — угрожающе советовали им. — Скоро большевики начнут бомбардировку, командование решило защитить вас. Спешите!..
Жителей собирали на пристани и загоняли в пакгаузы.
А в это время солдаты хозяйничали в пустых домах.
Перед рассветом огромные склады были переполнены. Оттуда доносились крики детей, плач женщин, стоны больных.
У запертых дверей выставили охрану с пулеметами. Из складов никого не выпускали.
В шесть часов утра майор Ловетт сообщил по телефону командующему:
— Все выполнено.
Прожекторы погасли. Странная тишина нависла над городом.
Низовой ветер блуждал над лиманом. Земля спала под необъятным куполом неба.
У бортов «Плутона» чавкали моторы катеров.
В тишине однотонно скрипели сходни. На крейсер поднимались солдаты. Строились с винтовками на изготовку вдоль палубы, в кочегарке, у орудийных башен: Ланшон принимал меры. Четыреста моряков могли повести себя так же, как комендоры Гра и Фракасс…
XVII
Мглистое утро.
Пронизывающий ветер мечется по траве, по холмам, забирается под одежду.
Партизаны лежат в степи, сжимая в руках винтовки. Взгляды их устремлены вдаль, куда убегает железнодорожное полотно.
И
вдруг по цепи в низине и по холмам передается возглас:— Едут!..
Дрезина со скрежетом вылетает из-за леска и замедляет свой бег.
Закутавшись в плащи, сидят тесно, плечом к плечу, парламентеры.
Ветер рвет прибитый к палке белый флаг.
Цепь оживает. Партизаны поднимаются и с любопытством вглядываются в лица прибывших.
— Ты их поспрошай, — весело кричит один другому, — какого беса надо им на нашей земле?..
Парламентеры делают вид, что смотрят прямо перед собой, но в то же время косятся на партизан, на колючие острия штыков над холмами.
Микола Кашпур сидит справа.
На его пожелтевшем лице — выражение тревоги. Ему кажется, что колеса дрезины вертятся на одном месте, а степь, перелески и вооруженные люди пролетают мимо по обеим сторонам пути.
— Вставайте! — дергает его за рукав Форестье. — Приехали!..
Микола испуганно озирается.
Парламентеры стоят уже на полотне, переминаясь с ноги на ногу. Они сбились в кучку, лицом к лицу, спиною к степи, избегая взглядов партизан.
Микола медленно спускает ногу на насыпь и вдруг чувствует, как к горлу его подкатывается комок.
Со стороны станции к месту остановки дрезины скачет всадник, рассыпая по шпалам перестук подков.
Круг партизан на железнодорожном полотне сужается.
Полковник достает из портсигара папиросу и мнет ее между пальцами.
Майор Ловетт нервно пристукивает каблуками.
И только железнодорожник за рулем дрезины открыто, с любопытством смотрит на обросшие лица партизан.
Всадник скачет прямо к дрезине. В нескольких шагах от нее он рывком останавливает коня.
Марко легко спрыгивает на землю и, едва коснувшись рукой кубанки, подходит к парламентерам.
Полковник Форестье расправляет плечи и отдает честь узкой, затянутой в замшевую перчатку рукой. То же делают Ловетт и Кашпур.
Марко подходит ближе и, положив руку на эфес шашки, ждет.
Ждет и полковник. Он хочет, чтобы красный заговорил первым.
Но Марко молчит, зорко всматриваясь в лица парламентеров. Петлюровские трезубцы на рукавах Каш- пура бросаются ему в глаза.
Марко чуть-чуть усмехается.
Молчание слишком затягивается… Полковник, плохо скрывая раздражение, начинает первый:
— Мы прибыли согласно вчерашнему извещению для переговоров. С кем имею честь?
Марко молча кивает головой.
Форестье кромсает папиросу. Марко видит, как на шпалы сыплется табак.
Попытка утвердить свое превосходство не удалась. Форестье отбрасывает дипломатию, называет свой чин и фамилию и протягивает руку.
Марко подает ему руку и, минуя Кашпура, здоровается с Ловеттом.
Кашпур кривит рот, отводит взгляд в сторону и всюду видит веселые лица партизан.
— Пойдемте? — предлагает Форестье, трогаясь с места.
— Прошу, — говорит Марко, затем добавляет: — Кроме этого господина, — и кивком показывает на Кашпура.