Днепр
Шрифт:
— Так точно, — отвечают тихо, в один голос матросы.
Генерал достает портсигар, вынимает сигарету и, закурив, спрашивает: /
— Это правда, что вы отказались стрелять?
Пахучий дымок сигареты щекочет ноздри. Ланшон играет портсигаром.
— Правда, — смотря в угол каюты, отвечает Фракасс.
— Вот ты, Фракасс, — ласково начинает Ланшон, — служишь пять лет на «Плутоне»…
— Восемь, господин генерал, восемь, — глухо поправляет Фракасс.
Узкоплечий и мрачный, он искоса посматривает на приятеля. Гра хмурит брови и украдкой трется
— А ты, Гра? — спрашивает внезапно Ланшон. — Давно ты на «Плутоне»?
— Четыре года, господин генерал.
— Верно, четыре. Ты немного постарел. Я помню тебя по экспедиции в Африку… Помню… Ты из Марселя, Гра. Кажется, так?
— Так точно, господин генерал. — Глаза матроса западают глубже, и под натянутой кожей дрожат скулы.
— А я из Бретани, господин генерал, — опережает Ланшона Фракасс.
— Знаю…
Издалека доносятся пушечные выстрелы. Прислушиваясь, Ланшон говорит:
— Стреляют. Большевики обстреливают нас. Большевики!..
Он дважды произносит это слово, стремясь увидеть, какое впечатление оно произведет на матросов. Ему удается лишь уловить, как большие неуклюжие пальцы Фракасса впиваются в белый чехол дивана.
Несколько минут длится молчание. С этажерки, скрестив на груди руки, смотрит бронзовый Наполеон.
Генерал Ланшон гасит сигарету, аккуратно засовывает в пепельницу окурок и бросает взгляд на статуэтку.
Император выставил чуть вперед правую ногу, ветер отвернул плащ, уста императора сжаты, лицо задумчиво.
— Когда-то, больше ста лет назад, Наполеон сказал, что в ранце каждого солдата хранится маршальский жезл. Вы слышали об этом?
Матросы покачали головами.
— Да, комендоры, много простых солдат стали полководцами, генералами и даже маршалами.
— Их потом расстреляли Бурбоны, ваше превосходительство.
— Не всех, Гра, не всех. И не об этом речь. Я вспомнил слова императора потому, что их, к сожалению, не помнят нынешние солдаты…
Ланшон хитрит. Он ищет путей к сердцам матросов. Внезапно, поднявшись в кресле, он бросает им в лицо:
— А то, что вы не стреляли, означает бунт, по законам военного времени… Я надеюсь, вы хорошо знаете устав. Вот что, ребята, я взвесил все: и вашу вину, и ваши заслуги в прошлом. Надо отдать вам справедливость, вы не так давно достаточно метко стреляли. А вот теперь руки не поднялись. Будем говорить, как солдаты, открыто и прямо: кто подбил вас на этот поступок? Скажите — кто, и этим все кончится. Мы забудем этот инцидент…
Ланшон умолкает, ожидая ответа. Он считает, что время, потраченное им на эту далеко не приятную беседу, дает ему право надеяться на ответ.
«Первым, очевидно, заговорит Фракасс, — думает генерал, — он более разговорчив, чем этот молчаливый Гра».
В каюте резко пахнет матросским потом и специфическим запахом кубрика, вызывающим в памяти три ряда подвесных коек.
Ланшон подносит к лицу надушенный платок.
Он готов потерпеть. Ведь если сейчас он услышит имя подстрекателя, заразу можно будет вырвать с корнем.
Конечно,
надо принять меры и против этих двух. Их можно списать с крейсера, осудить в трибунале и выслать в Кайенну… И тут генерал наклоняется вперед.Заговорил Фракасс. Он смотрит в глаза командующего открыто, в упор. Он роняет несколько слов, не подыскивая их: должно быть, они давно уже родились в его сердце.
— Мы не можем стрелять в мирное население, — говорит Фракасс.
И молчаливый Гра кивает в знак согласия головой, прибавляя от себя:
— Не можем.
— Кто, кто, я спрашиваю? — не в силах уже сдержать гнев, кричит генерал. — Кто вас подговорил? Назовите его, и вы будете свободны, иначе — трибунал, Кайенна, смерть!
Комендоры молчат. Они стоят, как две немые и неколебимые скалы. Волны его угроз и гнева бьются о них и отскакивают.
— Вы пожалеете, — хрипит в исступлении Ланшон и нажимает кнопку звонка. — Наручники! В трюм! — приказывает он конвойному и отворачивается от арестованных.
Ланшон чувствует: начинается нечто новое, еще не совсем понятное ему, но весьма серьезное, могущее повлиять на судьбу союзных войск.
Мысленно браня генерала д’Ансельма, по милости которого он очутился в таком положении, Ланшон накидывает плащ и выходит из каюты.
Часовые почтительно замирают, взяв на караул.
Генерал подносит палец к козырьку фуражки и поднимается на палубу. Он долго смотрит в бинокль на затихший город. Во мгле различимы его прямые улицы, разбросанные в беспорядке дома предместья, высокие стены Форштадтской крепости. От всего этого веет неприятным холодком. Кажется, что сама тишина порождает враждебность. Генерал оглядывается. Там, за лиманом, начинается море, то самое Черное море, куда однажды, несколько десятилетий назад, уже приходил флот его страны. Что принесла севастопольская кампания? Победу, но не столь значительную, чтобы воспоминание о ней утешало его сегодня.
Ланшон отдает офицеру бинокль, показывает рукой на черные длинные строения на пристани и спрашивает:
— Что это за здания?
— Пакгаузы для зерна, ваше превосходительство.
— Они пусты?
— Да, ваше превосходительство. Вчера выгружены последние запасы. Кроме мышей, в них, должно быть, ничего нет, — шутит офицер.
— Сколько туда можно поместить людей, как вы думаете?
Ланшон ждет ответа, глядя в глаза офицеру.
— Я думаю… я не ставил себе такого вопроса. Мне трудно точно сказать, — не понимая, куда клонит Ланшон, отвечает Лейтенант.
— Напрасно, совершенно напрасно! Офицер оккупационной армии, пришедшей устанавливать порядок в чужой стране, должен думать обо всем!..
Генерал дотронулся до фуражки и отошел от растерявшегося офицера. Он несколько раз прошелся по палубе и все косился на пристань. Потом, остановившись на корме, долго разглядывал крепкие орудийные башни «Плутона». Жерла пушек, неподвижно устремленные на город, немного успокоили Ланшона. Он поспешил в каюту. Там в одиночестве удобнее обдумать свой замысел.