Девятый Замок
Шрифт:
Тело у него под ногами дрогнуло. Зашевелилось. Ритм звучал, проникая всюду, подчиняя себе всё. Серый холодный туман растекался над рекой — но всходило солнце, ярое, гневное и прекрасное — и туман багровел, алел, распаляясь кровавым безумием… Красный туман, где вскипали солнце и смерть, разлился по залу, застил глаза, и дешёвое злато монет жгло пальцы. Хрипел надколотый рог, возвещая гибель и рождение, суля страх и страдания, и тайну, что так и останется неразгаданной…
Видел я твоё начало, помню я твоё рожденье, ты лежало на болоте, синим ртом червей ловило, междуКорд заклинал железо старой песней на неведомом языке, но я понимал каждый звук. Я слышал, как неохотно ворочается в ране вероломное железо, кряхтит и с трудом выходит наружу, точно зверь из берлоги. Роскошный кинжал, что предал хозяина, выглядел ныне красно-уродливым.
Друид снова сменил ритм. Подбрасывая посох, чертил в дыму знаки, постукивая об пол. Струны музыкантов отзывались, хоть сами спиллеманы оцепенели. Дым и тени складывались в образ огромной птицы, распластавшей тёмные крылья над трупами. Перья её пылали, подведённые золотом огня. Громадный ворон охватил друида крыльями, словно плащом, глаза чародея исполнились чёрной мудрости тысячелетий. В руке его возник пустой стакан. Корд провел над ним ладонью, наклонил над невольным самоубийцей… и на молодое мёртвое лицо пролилась влага! Из пустого стакана струилась жидкость, сиявшая радугой, орошая края раны, смывая грязь и кровь, исчезая искристой пылью. Помощник купца моргнул, тяжко вздохнул… и медленно-медленно поднялся на ноги, недоумённо глядя вокруг.
Дым рассеялся, выпуская Корда из объятий. Я нашёл силы посмотреть ему в лицо. И ужаснулся. Его глаза покраснели и слезились. Он осунулся. Он был смертельно уставшим и больным. Ничего не видел, не слышал и что-то беззвучно шептал.
Унтах осклабился — торжество презрения было в его улыбке.
Я ненавидел его. Уже не боялся. Просто тихо ненавидел. Никто не смеет так поступать с моими друзьями. Никто.
И пусть бы весь мир рухнул — лишь бы пылающими обломками прибило Унтаха кан Орвен, содрало инеистую ухмылку с его лица…
Унтах перестал улыбаться.
Посмотрел на меня.
Прямо мне в сердце.
— Так и будет, — хмуро пообещал он. — Так и будет, рыжий безумец. И совсем скоро.
А затем гость извлёк из ножен меч.
— Спасибо, Снорри, — произнес Корд, глядя чистыми, лучезарными глазами. То была чистота разящего клинка. И я не позавидовал чужаку.
— Ты что, дурак? — раздраженно спросил пришелец. — Ты любишь их? Они тебе дороги, эти черви Срединной усадьбы?
— Нет, конечно. Черви — не дороги.
— Это хорошо. Значит, просто красуешься.
— Не более, чем ты. Ты, кан Орвен, жаждешь падения в бездну, увлекая за собой весь мир, всё прекрасное и уродливое, что в нём есть. Я же стремлюсь наверх, к искристым горным снегам и вечному сиянию звёзд — на крыльях птиц, на упругих лапах зверей, в сердце великой песни ветра!
— Черви утянут тебя вниз, — покачал головой чужак.
Теперь уж никто не воскликнул — кого это ты, мол, червём назвал? Ибо рядом с ними многие из нас почувствовали свою беспредельную ничтожность. Потому что нет уж тех, кто танцевал с молниями в час зимней грозы…
— Прежде, чем вы начнёте, — предупредил Этер, — прошу вас, внесите задаток. Ибо мне думается, что вы теперь не остановитесь, а ваше колдовское умение велико. Не скрою, для меня большая честь, что такие достойные господа выбрали для поединка мой скромный трактир, но…
— Хо-хо! Ну, что я сказал?! — с горькой радостью воскликнул Унтах.
— Желаешь огня, герр Хольд? —
лукаво усмехнулся Корд. — Желаешь потехи для своих гостей?— Скажи "нет", — умоляюще прошептал Эльри.
— Да, — сказал Этер чужими губами. — Деньги заплачены.
Корд кивнул — и вскинул посох. Свет метнулся по изгибам резного ясеня, пламя свеч и лампады качнулось к нему, отблески на стёклах и в очах толпы зашевелились — а потом, повинуясь приказу, весь этот свет устремился в лицо свартальфа, выжигая тени. Темно стало в трактире, когда потоки грязного, тусклого золота пронзили насквозь тёмную фигуру, рассекая ледяное лицо и чёрное сердце. Боль исказила лицо, но ни звука не издал Унтах — только взмахнул клинком, обрубая потоки света, возвращая его свечам и лампаде, стёклам и глазам…
И поднял меч, сбирая тени под свою десницу.
Рухнула чёрная сталь — и тени взметнулись отовсюду, опутывая Корда. Чёрный кокон намертво спеленал его, пыльная паутина раскинулась по углам, и меченосец, повелитель теней, готовился выпить свою жертву до дна…
Друид ударил посохом оземь, вложив всю свою боль и тревогу. Трактир вздрогнул, пол заходил ходуном. Стены дрожали, с потолка сыпалась пыль. Земля тряслась, будто у корней гор срывалась с привязи древняя тварь, отвратный тролль, что желает сожрать солнце… Стонали вековые деревья, за рекой грохотали и рушились скалы, и я не знал, не упало ли небо. Стёкла в окнах брызнули прочь, рамы треснули и повылетали следом. Со стены сорвались полки с бутылями, грохнулась бочка пива. Страшный гул нарастал, разрывая голову. У музыкантов рвались струны. Сверху рухнула балка, кто-то коротко вскрикнул. По стене пошла трещина. И лопнула паутина, что душила друида. Тени безмолвно метались, кружили, сплетаясь в причудливые узоры — тёмный меч чародея больше не имел власти над ними.
Корд'аэн отнял посох от земли — и дрожь утихла.
А люди… люди медленно поползли к Этеру, которого чуть не придавило. На лицах — недобрые, мёртвые улыбки. Взоры дурно пахли. А в руке каждый сжимал монеты.
Толпой владело безумие. Ничего страшнее я ещё не видел. Опомнитесь, норинги. Куда же вы…
— Ставки не возвращаются, — с каменным лицом твердил трактирщик.
А народ уже не боялся смерти. Народ желал зрелища. Народ желал огня. Пусть и чужого, чадного, жадного. Слепого в своём стремительном гневе и голоде. Огонь калечит. Огонь убивает. Но мы всё равно суём туда пальцы. Суём ладони в гущу жара, в безумной надежде на тепло и ласку.
Лишь четверо оставались бесстрастны, словно деревянные изваяния: мы с Эльри да Гербольд со своим незадачливым помощником. Парень, судя по дикому взгляду, сошёл с ума.
С другой стороны, а как бы я сам чувствовал себя на его месте?
Надеюсь никогда этого не изведать…
…Они метнулись друг к другу, словно ловчие соколы. Прошли в полудюйме друг от друга. Их плащи схлестнулись в воздухе. Чёрный меч описал круг над головой Корда. Посох начертал кольцо над чужаком. Лампада-колесо сорвалась, и огонь заметался вокруг Унтаха. Стена белого пламени скрыла его. Но из разбитого окна рванулась молодая ночь и сомкнула волны над Корд'аэном. Ночь, полная звуков — крики птиц, шорох кустов, лисье тявканье, возня леммингов, уханье филина — и далекий волчий вой. Часть трактира просто исчезла, растворилась в той грозной волшебной ночи.
А кокон белого пламени кружил, разрастаясь, превращаясь в вихрь. Дымился деревянный пол, с потолка сыпались искры. От жара тлели столы. И мотыльки летели прочь от света…
Но я готов был поклясться — Унтах всё ещё там, внутри, и он всё ещё жив.
— Неужто он решился? — прошептал Эльри, с восхищением в голосе.
— Кто решился? На что? — спросил я.
— Да теперь уже не важно, кто именно, — отозвался Эльри. — Я уже видел похожую штуковину. От жара крошился камень, побелела земля, и, говорят, даже птицы теперь не пролетают над тем местом. Думается, нет нужды говорить, сколько было трупов.