Девятый Замок
Шрифт:
Взял лёгкую арфу, вышел к реке и заиграл. Тревожной зыбью вздрогнула Андара, ибо музыка та была красива, но холодна. Птицы летели прочь, рыбы уходили на дно, только змеи да сороки слушали струнный голос. Ругин завёл старую песнь. Снорри всё слышал, ибо спрятался в кустах, только не понял ни словечка. Колдун пел на древнем наречии, на изначальном языке народа Двергар, ныне совсем забытом. Туман был в его песне, пелена дождя, лёгкие крылья сна. Шёпот теней, неуловимое движение в листве, увядание деревьев. Плач ивы и смех снежной метели, заметающей последние следы…
…Над рекой поднялся туман. Серый плащ укрыл Норгард.
Снорри затаился, замер, оцепенел…
…Драккары шли прямо перед Норгардом. Викинги размеренно гребли. На носу переговаривались двое:
— Я слыхал, будто тут живут дверги-коротышки!
— Ты видишь хоть одного? Тебе, верно, солгали.
— Пожалуй. А то и разжились бы "блеском ложа дракона"…
Когда ладьи скрылись, Ругин снова ударил струны, запел — звонко, отрывисто — и схлынул туман, и вновь возник из ниоткуда славный Норгард…
Снорри тогда получил по заднице ремнём. Мать плакала. А Снорри долго ещё не мог согреться.
Те викинги не вернулись. То ли взяли землю на Юге и осели, то ли вернулись другим путём, то ли рухнули на поле брани и отправились в Золотые Палаты — кто скажет?..
— …а Свену — всё до задницы, кроме своей выгоды, — ворчал Ругин. — Он и мать продал бы, когда б нашёлся покупатель!
— Но… — попыталась возразить Митрун, да Ругин перебил:
— Не спорь, девка! Послушай, что умные люди говорят, коль своих мозгов нет. С людьми народа Верольд нельзя ужиться! Они придут — и всё здесь поменяют! Всё — лес, горы, Андару, сам воздух! А что ещё хуже — мы никогда не будем равны им. Мы для них всегда будем забавным Сказочным народцем, волшебными карликами, гномиками в смешных красных колпачках. А когда они разорят наш мир, когда сами уже не смогут ничего из него высосать — о, тогда они во всем обвинят нас же самих, прольют нашу кровь, а потом — уйдут, оставив за собою лишь холодеющие руины. Я не пущу их в Норгард! Такова была воля и покойной Арны. Впрочем, девка, не твоего ума это дело!
Митрун вспыхнула:
— А когда жива была Арна — так ли ты с нею говорил?
— Куда тебе до Арны! — сплюнул Ругин. — Дурная баба!
— Придержи-ка язык, колдун! — сказал Снорри не слишком ласково. — Мы тебе не грубили!
— Ты, рыжий, сделал сегодня достойное дело, — отвечал старик. — Потому я дам тебе совет: наплачешься ты с этой женщиной! Хэй, друид, мы не закончили разговор!
И двое чародеев уселись в дальнем углу трактира.
— Что на тебя нашло, Митрун, любовь моя? — спросил Снорри. — Мало проку спорить с нашим Ругином!
— А как не спорить, если он говорит глупости?! Кому станет хуже, если тут и впрямь поселятся верды? Живём, как в лесу… Это ты, Снорри, скажи, что нашло на тебя? Зачем ты защищал их? Могли же убить! Ты обо мне подумал?
И тут Снорри рассмеялся. Холодно, презрительно. Такой смех не прощают. Но остановиться он не мог. Ветер пел в его сердце.
— Коль меня убили бы, — сказал он сквозь смех, — на тебе женился бы Эльри, по старинному воинскому обычаю!
Митрун побледнела.
— Хорошо, — молвила она тихо. — Но запомни, ты, невыносимый дурак: дружба с этим чужаком
принесёт тебе много горя. И я не стану нести его вместе с тобою!И быстро пошла прочь, готовая плакать от обиды — но плакать не для чужих глаз… Эльри заметил:
— Не следовало тебе так говорить.
— Уж пожалуй, — кивнул пивовар, — пару дней точно будет дуться.
— Я о нашем обычае. За такие шутки у нас вызывают на хольмганг.
— Да ты никак тоже обиделся?
— Меня обидеть — уметь надобно, не льсти себе. Просто иногда следует головой думать. Да и, кроме того, она же тебя любит…
— Выслушай меня, Ругин Гальдрар, ибо я уже достаточно слушал тебя, — тихо говорил друид, — к тому же, я буду краток. Вы не сможете прятаться вечно. Они всё равно так или иначе придут сюда. Мой народ, Народ Холмов, готовит великий исход. В назначенный час раскроются холмы, и мы уйдём, оставшись в людских сказаниях. Что станете делать вы, Двергар? Затеряетесь в тумане Края Мёртвых?
— Я — последний из жителей Норгарда, кто знает Руну Нифля, — отвечал Ругин. — Учеников у меня нет. Могу обещать, что по смерти отдам Руну синему небу, зелёному лесу и глубоким водам Андары. Им виднее. И пусть альдерман творит, что хочет! Но до того — не будет сюда ходу чужакам. Это всё, что я имею тебе сказать, Лис.
Корд'аэн улыбнулся. Грустной вышла та улыбка.
— Этого довольно, мудрый чародей, — тепло сказал он.
Ругин буркнул:
— Иди, обрадуй Свена, ибо недолго ему ждать моей смерти.
И вышел, бормоча что-то под нос. Люди спешили уступить ему путь и не попасть под взор цвета грозовой тучи. А Корд'аэн О'Флиннах сидел за кружкой сидра один и смотрел ему вослед. Улыбка блуждала на его устах, но в глазах не было радости.
— Снорри, сын Турлога, позволишь ли угостить тебя? — спросил сид. — Ведь я тебе обязан!
— Отнюдь, — отвечал Снорри. — Не думаю, что тебе угрожала опасность. Да и, честно сказать, здесь приличному человеку угоститься нечем. Но ежели таково твоё желание, я мог бы с тобой побеседовать.
Страшно было сидеть за одним столом с яснооким пришельцем. Казалось, ещё слово, ещё миг — и великий ветер подхватит тебя, и ввергнет в древнюю бездну, из которой нет возврата. Внутри всё холодело от страха и восторга — словно несёшься на лыжах с горы, или ведёшь лодку сквозь самое око бури, или ступаешь по краю ледника…
— Скажи, пивовар, зачем ты это сделал? — спросил Корд'аэн. — Тебя могли зарубить.
— Быть может, и могли, — отвечал Снорри безмятежно. — Да только кто-то ведь должен был выйти, не так ли?
— Раз уж ты отказался от дара, позволь поблагодарить иначе. Ты можешь задать мне один вопрос, на который я отвечу правду. Подумай хорошенько, Снорри!
Сердце ёкнуло. Сколько вопросов, толкаясь, полезло на язык! О многом хотелось спросить чародея: кто он таков, откуда, зачем пришёл сюда, почему Свен приказал ему убить, правда ли то, что рёк Ругин о вердах… ну и по мелочи: каковы будут цены на солодовый ячмень, привезут ли сельдь на торги, когда настанут первые заморозки? Но Снорри не спросил ничего. Видать, вещие фюльгъи подсказали ему промолчать. Сын Турлога молвил: