Девушки
Шрифт:
Но вот она ушла, громко хлопнув дверью его комнаты и оставив настежь входную. Повременив несколько, пока утихли её шаги на лестнице, Белочкин выскочил в переднюю запереть за незваной гостьей дверь. Хорошо еще, в квартире все спали!
Разглядывая свое лицо в зеркало (завтра придется притвориться больным), Лева представил, как все случилось. Если рассказать это в третьем лице, — очень пикантный анекдотец получится. В общем, молодцом вела себя девица, ничего не скажешь!
«Сделаю ей чертежи — и все улажу», — неожиданно для себя решил Белочкин, невольно проникаясь уважением к Тамаре.
Возвращаясь
Тамара с удовольствием посмотрела на свое отображение в темном окне трамвая, надменно приподняв брови. Такой вот, независимой, безучастной, она пройдет в последний раз по цеху к станкам, чтобы сдать их новому, еще не опытному бригадиру-наладчику. Кончилась её работа в цехе, и хотя начальник не отпускает, но общественность требует, да и нет целесообразности держать на станках такого опытного товарища. И вот она в комитете завода, вскоре секретарь комитета комсомола завода, а там выше и выше… С завода приходят к ней в обком комсомола просить о чем-то, и она рассеянно взглянув на когда-то знакомые лица, держит себя беспристрастно и просто. Еще бы, работник комсомола в областном масштабе!
…Белочкин осаждает её телефонными звонками, дежурит у подъезда, но она непреклонна.
Сойдя с трамвая, Тамара с горечью почувствовала, как далеки её мечты от действительности, что вот приходится идти одной в такой поздний час, и пожилая кондукторша через очки посмотрела на неё с обидной жалостью
«Только бы не встретить кого из знакомых! — думала Тамара, держась от света ближе к домам с тускло поблескивающими стеклами. — Будет, обязательно будет и на моей улице праздник».
Глава 14
— Через несколько дней у министра совещание стахановцев Москвы. Твой, Варя, доклад стоит, готовиться надо, — сказал Лукьянов Варе Ждановой, встретив её в цехе. — Напиши давай, утверждать будем. Тебе что не ясно?
Было все ясно. Но доклад у члена правительства! Может быть, не так уж много они сделали, чтобы этим интересовались в министерствах. И все же Варя с удивлении отметила, что она не испугалась, и это обрадовало её. Робость ей всегда мешала работать во всю силу. Теперь и это препятствие позади.
— Варя, послушай, давай договоримся, — продолжал Лукьянов. — Помнишь выступление Бориса Шарова тогда на собрании? Тебя на передний край выдвинули, за тобой другие пойдут. Скромность украшает человека, только не нужно за неё от ответственности прятаться. Ты сейчас не просто стахановка нашего цеха, ты стахановка, по которой равняются рабочие всего завода.
— Так уж и равняются, — застенчиво улыбаясь, проговорила Варя.
В этот вечер Варя ходила по улице и думала о бригаде. Она поняла так, что министр в первую очередь станет
расспрашивать о членах её бригады. Сима, Лизочка, Ирина вставали перед Варей. Она вспомнила, как приглашала их в бригаду, первый день работы и потом жалобный, тоскливый крик поломанного Ириной станка. Вспомнила, как торжествовала Тамара над их бедой.«Расскажу все: и о походе в Музей Ленина, и про дружбу в бригаде — без этого не понятно будет, почему мы раньше других стали лучше работать».
Из первого телефона-автомата она позвонила Никите Степановичу:
— К докладу готова. Нет, еще не написала, но готова.
Выходя с совещания у министра, когда волнение несколько спало, Варя заметила, что большинство стахановцев Москвы — молодежь, и если бы сюда, например, гармошку, то, наверно, затанцевали бы: так радостны и возбуждены были их лица. А вот с трибуны она видела перед собой внимательные, строгие глаза и приняла их всех за пожилых людей.
В фойе Варю все время останавливали, давали адреса, просили разрешения навестить её в цехе.
— В любое время: днем, ночью, — говорила Сима. — Ирина, напиши заводской коммутатор! — командовала она
Лизочка, собрав целую толпу слушателей, рассказывала о письме в будущеё. Варя подумала: «Засмеют, за шутку примут». Но никто не смеялся, а высокий кудрявый парень с родинкой на щеке сказал восторженно:
— Вот это здорово! Разрешите украсть вашу идею?
На улице к ним наконец пробились Титов с Никитой Степановичем.
— Ну-с, именинники, пешком или на машине? — спросил Лукьянов. — Наверно, на машине: тяжело тащить на себе столько впечатлений.
— А вот и не отгадали, — возразила Варя, а про себя подумала: «Титов не зовет, не поеду!»— Пешком, и только со своей бригадой. Пошли, девушки!
Они свернули в какой-то незнакомый пустынный переулок, и каблучки их громко застучали по асфальту.
После оживленного яркого зала, множества людей стало всем грустно. Варя видела, что девушкам хотелось проехаться на машине, но они уступили ей, как будто догадываясь о её мыслях. Так они шли молча несколько минут, каждая думая о своем. Варя уже начинала жалеть, что погорячилась, но скоро забыла об этом; частые Симины заглядывания в лицо развлекли её.
— Ты что, не узнаешь?
— И не узнаю. На трибуну вышла такая строгая, в черном костюме, волосы словно позолоченные. А я-то за тебя дрожала! Смотрю, пошла и пошла. Соседка спрашивает: «Знакома?» Я сдуру бряк: «Нет!» И спим вместе и едим вместе — Варька как Варька, ругаемся даже, а тут незнакома!
— Куда мы идем? — спросила Лизочка. — Поесть хочется. Юрке сегодня шесть лет исполняется, Ирина пироги пекла.
— Что же ты, Ирина, раньше не сказала? — упрекнула Варя. — Сейчас даже подарки купить негде. В дежурный, что ли, зайдем?
В магазине Сима руководила закупками:
— Бутылку шампанского. Юрке — коробку конфет.
— Велик ли именник-то? — спросила продавщица. — Вот есть недорогой набор бело-розового зефира.
Почему же недорогой? — обидчиво спросила Сима. — У нас один ребенок на всю бригаду, а заработали мы по полторы тысячи каждая.
На пороге комнаты Ирина включила свет — и все ахнули. Комнаты не узнать: гардины, покрывало, поблескивающая шарами кроватка Юрки. Его подняли, сонного, разрумяненного, в длинной рубашонке.