Чтение онлайн

Окончательно сбитый с толку, Федя говорил, уже сам не отдавая себе отчета в своих словах.

— Конечно, комсомольцы должны быть храбрые. Ты не смейся...—и тут же невольно солгал:

— Я, брат, тоже не трус. Я тоже винтовки добывал.

— Какие винтовки?

— А те! Слыхал, что у казаков тогда пропали? И я, и Ко-чура, и Степа, все мы тогда... У меня три винтовки и до сих пор в конюшне зарыты... Только, Скубецкий, я тебя прошу—луч-ше убей меня, а никому не говори. А скажешь,—Федя вдруг вскочил и глаза его сверкнули,—клянусь вот тебе, чем хочешь, так кинжалом и пропорю! И еще чтоб наши

хлопцы и не подумали, что я тебе все сказал. Они мне не знаю что сделают... — он грустно опустил голову.

Скубецкий молчал. Он думал о своем. Его гл?боко задело и то, что комсомольцы ему не доверились, и то, что они не считают его храбрым, способным на подвиги. Он поднялся со скамьи обиженный, злой, протянул Феде рук? и сказал:

— Не беспокойся. Не выдам тебя твоим знаменитым героям. А обо мне еще услышите. Скубецкий—не Мишка Садыло.

Когда он ушел, Федя остался сидеть на скамье.

«Что я сделал! Что я сделал!..—со страхом думал он.—А вдруг Скубецкий?..»

Его даже в жар бросило. Он вскочил, готовый побежать и рассказать обо всем товарищам, но тут же остановился. На это у него нехватило решимости.

А Скубецкий, вернувшись домой, лег, не раздеваясь, на кровать, закурил и задумался. Долго лежал он, разглядывая кудрявые кольца дыма, медленно уплывавшие к потолку. Потом вскочил, подошел к зеркалу и, поглядев на себя, сказал вслух:

— Так-то, друг Горацио! Гм... Мне не верят... Так... Еще посмотрим...

XLIX

Прошел уже день и наступила ночь—темная, безлунная, уже по-весеннему теплая. Проносился ветерок, еле уловимо покачивались высокие тополя и где-то тихо поскрипывал колодезный журавль. Нигде ни огонька. Станица притаилась, притихла, но, нет-нет да и приоткроется где-нибудь в хате дверь и выйдет из нее казак, остановится среди двора и внимательно слушает. И доносит ему ветерок сердитую орудийную воркотню...

Приоткрылась дверь в кирпичном доме Ивана Макаровича Садыло. В добротном овчинном кожухе, накинутом на плечи, стоит он на крыльце и хмурится. По двору, смутно выделяясь из темноты, бродит огромный пес. Железный ролик от его цепи позванивает на протянутой проволоке.

— Что, Шарик?—-угрюмо спрашивает его Иван Макарович,— новых хозяев ждешь? Будешь новую службу нести?

— Папа,—раздается за его спиной,—неужели они придут?

Иван Макарович молчит. Где-то далеко за садом ночное небо обожгло короткой вспышкой, и прокатился орудийный гул.

Минуту спустя на крыльце появилась еще фигура. Это квартирант Ивана Макаровича—сотник Юрченко. И ему не спится. Иван Макарович достает трубку, закуривает, и огонек от спички дрожит на желтом и небритом лице сотника. За воротами слышатся осторожные шаги. Ходит часовой...

— Охрименко!—окликает его Юрченко.

1 — Я, ваше благородие!

— Смотри в оба!

— Слушаю!

— Спать иди,—выпроваживает Иван Макарович Мишку.

Тот уходит, но остается за дверьми в надежде услышать, о чем будет говорить отец. Но на крыльце разговаривают тихо, и он ничего не может разобрать.

— Куда же мы теперь будем подаваться?—посапывая трубкой, спрашивает Иван Макарович.

— На курорты,—хрипло и зло отвечает Юрченко.—К морю. Укрепимся за горами...

—

Так...

Иван Макарович мало верит и в горы, и в Юрченко, однако, не желая казаться трусом, молчит и продолжает раскуривать трубку. Где-то в конце улицы рождаются неясные звуки. Юрченко настораживается, настораживается и Иван Макарович.

— Охрименко!—тихо окликает Юрченко.—Гляди! Что там?

—• Слушаю!

Минуту спустя часовой шопотом докладывает из-за калитки:

— Похоже, что конница, ваше благородие.—И слышится мягкий треск винтовочного затвора.

Юрченко бросается в комнату за наганом, натыкается на Мишку.

— Что? Что?—испуганно шепчет тот.

Иван Макарович опускает руку в карман. Теперь наган всегда при нем. Звуки на улице становятся ясней, слышно, как по грязи чавкают подковы, доносятся сдержанные голоса.

•—? Кто?—испуганно кричит в темноту Охрименко и на всякий случай открывает калитку.

— Запри!—'строго приказывает Иван Макарович.

Охрименко не решается отрезать себе путь к отступлению и только слегка прикрывает калитку.

—- Кто?—кричит он, и голос его дрожит.—-Не иначе как целая сотня!—шепчет он выбежавшему на крыльцо Юрченко.

— А ты кто там?—доносится с улицы голос и вслед за этим чья-то грубая брань.

•— Свои!—вдруг радостно сообщает Охрименко, и Юрченко бросается к калитке.

В темноте уныло движется конная сотня, слегка погромыхивая, с трудом ползут по грязи орудия. У калитки из темноты вырастает всадник.

— Что за люди?—строго спрашивает он.

Юрченко замечает на его плече тускло сверкнувший погон и облегченно вздыхает. Появляется в калитке и Садыло.

— Где ж вас всех, бог вам помощь, разместить?—по-хозяй-ски спрашивает он офицера, пытливо вглядываясь в него.

— Не до ночлега нам, — коротко отвечает тот и отъезжает от калитки. В темноте сотня продолжала двигаться дальше.

— Отступают,—шепчет Садыло и опять вздыхает.

— Драпают,—развязно и желчно отвечает Юрченко и сует в карман наган.

... А на самой окраине станицы, у дверей низенькой хатки, приютившейся над глубоко промытым дождями овражком, прижавшись друг к другу, стоят Оля и Акимовна.

— Бабушка, слышите?—после каждого орудийного раската спрашивает Оля.—Неужели ж наши?

— Тихо, деточка,—Акимовна гладит ее по голове,—то тебе батька голос свой подает. Слышишь—какой ? него голос стал гремучий? Не тревожь себя, не волнуйся, пойдем спать.

Но она сама не может оторвать глаз от вспыхивающих в черной ночи зарниц и, как зачарованная, слушает суровые, но несущие радость, грозные рокоты орудий.

Не спит и нюрина тетка—ворочается, вздыхает, крестится в темноте.

— Владычица-богородица,—шепчет она,—и что это на свете творится!

Нюра слышит ее вздохи, и сердце ее неугомонно колотится. «Неужели скоро конец всему? Неужели скоро будем жить, как люди?» И ей представляется: идет она по улице, с нею Даша, Оля и все ее товарищи, а вокруг много народа, и вое говорят: «Глядите, глядите, это комсомольцы!» А девчата и хлопцы подходят к ней с просьбой: «Пиши и нас в комсомол». «А где же вы раньше были?»—укоризненно говорит она. Или вот: приезжает она на хутор с отцом,—а у калитки стоит бледная, перепуганная Марина...