Чтение онлайн

И вдруг ей стало жалко подругу. «Как это так вышло? — подумала она:—то Нюрка всегда мною верховодила, а теперь я ей, как учительница, выговариваю!..»

Она протянула к ней руки.

— Ты ж моя деточка! Я ж за тебя, Нюрка, всем глотки перекушу. Ты же знаешь. Hv, чего стоишь, чего так глядишь на меня? Что, я тебе неправду сказала?

— Не знаю,—помолчав, ответила Нюра.—Может, и правду, а может, вы все и ошибаетесь. Степа боится, что Скубецкий нас всех учить будет. А по-моему, и пускай учит. Он много знает, а мы что знаем? Ничего не знаем.

Даша не нашлась что ответить и заговорила о другом.

— По-моему, лучше,

знаешь, кого взять в комсомол? Федьку Тарапаку. Его отец уже два раза у моей матери был. Другой бы побоялся, а этот не боится, ходит, и слышала я, что он говорит. Он теперь за свою Ласточку всех кадетов ненавидит.

— Видишь,—обрадовалась Нюра,—а Степа и про него что сказал? Сказал: «Верни ему Ласточку—он опять будет за белых». Никому Степа не верит. Вот так и про Скубецкого он...

По поводу Феди Тарапаки в ячейке особых споров не возникло, решили привлечь и его, но договорились, чтобы не сразу ему обо всем рассказывать, получше к нему приглядеться.

— Еще вот что,—сказала Оля,—у жинки красного партизана Герасименко ни муки, ни грошей пег, и дитя помирает от болезни да голода. Чем поможем?

— Сбор сделаем,—предложила Галя.—Два раза уже дела-ли—для Овечкиной и для Грицайчихи. Знаем теперь людей, знаем, к кому можно пойти. Давайте мне это поручение.

К сбору муки привлекли и Федю Тарапаку, а когда ему Нюра и Даша рассказали о комсомоле, он сразу же согласился вступить в ячейку и тут же спросил:

— И Скубецкого возьмете?

— Вот и он в Скубецкого влюбился!—захохотала Даша.

Нюра вспылила:

— Если ты когда-нибудь еще так скажешь, — крикнула она,—я с тобой, Дашка, ей-богу, поссорюсь! Что ты в самом деле дурочку из меня делаешь!..

Вечером Федя встретился со Скубецким. Его так и подмывало похвалиться: «Пока ты собирался комсомол строить, а я уже знаю, где этот комсомол, да и сам уже комсомолец». Но он помнил строгий наказ молчать—и молчал.

XLVIII

Прошло дней десять, в станице было сравнительно спокойно. Иван Макарович Садыло, проезжая на своей линейке по изрытым ямами улицам, попрежнему поглаживал бороду; лелин отец Евсей Михайлович, как и раньше, сидел в станичном правлении на своем атаманском кресле. Только слышался отдаленный гул где-то за краем широкой и уже окончательно освободившейся оі снега темной степи. И в один из таких, казалось бы, еще спокойных дней ушедший из станицы отряд казаков внезапно вернулся. Как и в прошлый раз, Федя Тарапака стоял у своей калитки. Он увидел Юрченко, ехавшего верхом на Ласточке, и сердце у него сжалось.

К обеду по станице поползли слухи, что красные жмут, что не только Юрченко, но и целые дивизии белых в панике бросили фронт. Когда Федя услышал об этом, он побежал к Кочуре, от него к Степе, от Степы к Даше и всем говорил:

— Удерет Юрченко и уведет Ласточку. Что делать?

Товарищи знали, как любит он своего коня, и сочувствовали ему, но Даша все же сказала:

— Ты пойми, Федька: коня жалко, об этом и речи нет, а я так рада, что беляки бегут! Пусть бы они все до тех пор бежали, пока очи у них не повылазили бы. Что тебе, спокойней, когда Юрченко по станице на твоей Ласточке гарцует?

Федя ничего не ответил. Он бродил по двору и не находил

себе места. Он, конечно, был доволен тем, что белые удирают,, но мысль о том, что пропадет навсегда Ласточка, все же не давала ему покоя. О своей тревоге рассказал он и

Скубецкому.

— Ничего,—попробовал тот утешить его,—когда-нибудь заведешь себе и получше коня. Хвост трубой! Шея дугою! Из ноздрей пар валит!

— Иди ты со своим паром!—обиделся Федя.—Что мне твои сказки? В сказках и на помеле ездить можно.

— Слушай,—Скубецкий взял его за плечо,—а что ты мне сделаешь, если я тебе Ласточку во двор приведу?

Федя вскочил, глаза его загорелись, и даже губы затряслись от злости.

— Убирайся от меня, а то не посмотрю, что ты очень умный. Ей-богу, так и смажу! Что ты надо мной смеешься! Что ты издеваешься? Тут и так сердце болит, а ты...

Скубецкий глянул ему в лицо и невольно отступил на шаг.

— Я не смеюсь,—тихо произнес он.—С чего ты взял? Я совершенно серьезно говорю тебе.

И вдруг горячо:

— А что, Федька, разве нельзя коня увести?

Федя расширил глаза.

— Увести?

О,н вздохнул и махнул рукой.

— Не уведешь. Я уже сам думал... Ничего не выйдет. Если б с нашими хлопцами поговорить, с комсо...

Он вдруг осекся и, досадуя на свою оплошность, испуганно и зло посмотрел на Скубецкого.

— Иди ты от меня!—снова крикнул он.—С тобой греха наживешь. Морочишь ты мне голову.

— Погоди, погоди,—Скубецкий наклонился к нему.—Ты что сказал? Теперь я понимаю... Вот какой ты друг... Ты что ж, меня за предателя считаешь? Боишься, что выдам?

— А что я сказал? Что я сказал?—растерянно залепетал Фе-дя.—Ничего я не говорил.

Скубецкий вытащил из кармана папиросу и стал нервно закуривать.

— До свидания, уважаемый комсомолец Тарапака. Имею честь откланяться. Если ты и кто там с тобой еще—не знаю— решили не доверять мне... Ну, что ж... Дело ваше. Еще бы! Довериться какому-то интеллигентному гимназисту! Гм... Так и запишем. По всей вероятности и Нюрка с вами... Все понятно.

Он нервно передернулся и пошел. Федя испугался, догнал его и схватил за рукав. Он был окончательно растерян. Мысли путались. «Порвать со Ск?бецким—разболтает про комсомол! Удержать его—не удержишь, пока всего не расскажешь... Что делать? Комсомольцы узнают—сраму не оберешься...» Испуганный и жалкий, продолжал он держать его за рукав.

— Погоди,—попросил Федя,—давай поговорим.

После настойчивых просьб Скубецкий, наконец, согласился остаться. Они снова сели на скамью у ворот.

— Слушай,—сильно волнуясь, начал Федя,—я тебе все скажу, только перекрестись, что никому, ну никому, отцу родному не разболтаешь.

— Во-первых, отца у меня нет, а во-вторых, уважаемый, с каких это пор комсомольцы стали требовать клятвы богом? Насколько мне известно, они в боженьку не очень-то верят.

—? Да не цепляйся ты ко мне,—еще больше разволновался Федя,—это я так сказал, с языка сорвалось. Ну... есть у нас комсомол... Ну и всё. Ну, и я комсомолец. Ну, и что ж с того? А тебе не говорил, потому что... нельзя говорить...

— Так. А почему ты меня не позвал в комсомол? А еще другом себя величал... Хороший друг.

— Я о тебе говорил и еще знаешь, кто говорил? Нюрка го-ворила,—выпалил Федя.—Ну, а хлопцы...—Он замялся, вздохнул, покраснел,—а они не захотели... Ты не сердись, они же не знают тебя... Может, потом еще и примут... Комсомольцы, знаешь, должны быть такие, что умри, а ничего не бойся...

— Вроде тебя,—зло сказал Скубецкий.

Федя совсем смутился и ничего не ответил.

— Ну, еще что?