Чтение онлайн

Оля быстро взбежала по косогору, оглянулась и, убедившись, что никто ее не видит, перемахнула через плетень прямо в садок, спугнула целую стаю притаившихся там воробьев. Через садок выбралась на зеленую лужайку. Там перед хатой, растянувшись во весь рост, грелся на солнце большой рыжий кот Илюшка.

Оля вошла в темные сени, из сеней в небольшую горницу. Удивилась: перед ней стоял совсем незнакомый человек. Он, видимо, только что побрился, щеки его лоснились, на висках присох клочок мыльной пены, а в правой руке он держал косой осколочек зеркальца. Левая его рука, от кисти до локтя обложенная ватой, была туго перевязана бинтом и висела на перекинутом через плечо платке. Этот белый с черными горошками

платок Оле был хорошо знаком,—она не раз видела его на голове у бабки Акимовны.

Незнакомец тоже удивился, но Оля заметила, что его удивление быстро сменилось досадой:

— Чего тебе?—спросил он.

— Акимовну...

— А ты чья?

— Гнездюкова.

— Какого?

— Сапожника.

— Ага...

Суровая складка над переносицей незнакомца разгладилась, лицо его стало мягче, приветливей...

Оля присела, а он подошел к двери и запер ее на крючок.

Но не успел он и шагу сделать, как постучалась Акимовна. Оле показалось странным, что стучит она как-то особенно: два раза тихо, два раза громко. Увидя Олю. Акимовна переглянулась с незнакомцем и сказала ворчливо:

— Ну и подождала бы меня во дворе. Чего тебе тут в хате делать? Не зима. На дворе и цветочки и травка... Иди, я сейчас выйду.

Оле стало неловко. Никогда Акимовна не говорила с ней так неприветливо. Она уже не рада была, что пришла сюда.

— Я так, на минутку,—замялась она.

— И хорошо, и хорошо,—выпроваживая Олю, приговаривала Акимовна, а когда они вышли во двор, она заговорила мягче:

— Ты, деточка, не обижайся, ты же моя касаточка. Только запомни: пока не позову, сама ко мне не ходи. И никого ты у меня не видела. Понимаешь? Ни одной души. Вот кота Илюшку видела и больше ни-ко-го! Так и знай.

И совсём тихо:

— Отец ушел?

Оля кивнула головой. На глазах у нее показались слезы.

— О чем?—встревожилась Акимовна.

— Так, ни о чем... Сама не знаю... Что-то мне страшно, бабушка. Вон Федька, и тот кинжал на себя нацепил. Скажите правду, что будет? Неужели убивать начнут?

— Вот уж выдумала,—Акимовна покачала головой.—Иди домой и не болтай глупости.

— Бабушка...

— Ну?

— А кто это у вас? Родственник?

— Иди, иди домой...

Оля перелезла через плетень, оглянулась по сторонам и побежала. Когда вернулась домой, уже наступили сумерки. Лампу сна зажигать не стала, села у окна и задумалась.

В окно были видны двор, плетень, за плетнем—идущие по улице люди, но вскоре небо заволокли тучи и быстро стало темнеть. Она отошла от окна и, не раздеваясь, прилегла на кровать. Решила: «Не буду спать». Но не прошло и десяти минут, как она забылась в глубоком сне.

XI

Время приближалось к полуночи. Недалеко от безымянного переулка, где жила бабка Акимовна, у плетня, под низко нависшими ветвями орешника, стояли два человека. В темноте их почти не было видно. Не было видно и их оседланных коней.

Среди туч, огромных и темных, с трудом пробиралась луна. Когда исчезла не только луна, но и ее мутный отблеск на извилистых краях туч, один из стоявших тихо сказал:

— Пора.

Пастух Степа,—это он стоял рядом,—сейчас же бесшумно перебежал дорогу и утонул в глухом переулочке. Тем же путем, каким еще только вчера проходила здесь Оля, он пробрался к хате бабки Акимовны и осторожно постучал в окно.

Бабка выглянула, узнала Степу. Через минуту из хаты вышел человек с забинтованной рукой. Ни слова не говоря, Степа повернулся и пошел, а человек—за ним. Через заросший садик, через колючки, через плетень выбрались они в переулок и вскоре стояли около ожидавшего их молодого казака Василя.

— Добрый вечер, товарищ Быков,—тихо сказал Василь.

— Здорово, дружище,—еще тише ответил тот.—Всё

в порядке?

— Всё.

Быкову подвели коня. Несмотря на забинтованную руку, он без особого труда сел в седло. На другого коня легко и ловко вскочил Василь. Пастух Степа проводил всадников глазами.

Окраинными улицами те быстро выбрались за станицу и темной молчаливой степью быстро поскакали к хутору. Впереди ехал Василь, он один знал дорогу. Его спутник был нездешний.

При въезде в хутор они сдержали коней и пустили их шагом. Старались ехать тихо, боялись встревожить собак. Никем не замеченные, осторожно подъехали к заваленному камнями колодезю и спешились. Василь привел своего спутника в темный полу-развалившийся сарай. В глубине сарая смутно виднелись люди. Слышались их приглушенные голоса.

Не различая в темноте лиц, а больше угадывая людей по голосу, Быхов поздоровался со всеми и сел на стоявший у его ног обрубок дерева. Но мало-помалу он освоился с темнотой и стал без особого труда различать товарищей. Справа от себя он увидел Андрея Федоровича Гнездюкова—олиного отца. Напротив сидел, поджав по-турецки ноги, отец Даши—Яков Алексеевич Безродный. Вот еще двое—те таинственные «охотники», которых когда-то встретила в балке Нюра, вот фенин отец — казак Рыбальченко, наконец—Василь.

Сквозь провалившуюся крышу виднелось небо. Оно по-прежнему было темно и мрачно. Когда луна на секунду выглядывала из-за туч, в сарае сразу становилось светло, и тогда были ясно видны и шапки, и плечи сидевших, и голубоватые от лунного света костяные гозыри на груди у фениного отца, и такой же голубоватый бинт на руке товарища Быкова, и прислоненная к стене винтовка, и сваленный в углу полусгнивший камыш, и черная бородка Андрея Федоровича Гнездюкова.

Говорили тихо, курили осторожно, чтобы ничем не выдать себя. Быков рассказал о том, что делается в городе:

— Белые ощетинились, думают удержаться. Как бы не так! Зверствуют. Ох, и зверствуют! На окраинах и за вокзалом, на Дубинке, поголовные обыски. Мстят, а сами усиленно охраняют мосты, чтобы было куда удирать. Формируют новые офицерские батальоны. Мальчишек из реального училища и безусых гимназистов записывают в добровольцы. Тюрьмы набиты. По ночам в ресторанах музыка, пьянство, кутежи. Комиссар Временного правительства Бардиж распинается, строит из себя избранника народа, а сам заперся во дворце и с утра до ночи совещается со всякой контрой. Со стороны Армавира и Тихорецкой движутся наши. С юга идут темрючане, растут красные партизанские отряды. Надо и здесь, на местах, готовиться. Войсковой атаман Филимонов разослал своих людей по станицам, мутит казачество, подымает против большевиков. Фронтовики-казаки не поддерживают его, а местные богатеи запугивают народ. Недавно в одну станицу приехал сам Филимонов. Собрали митинг. Кулачье да урядники в грудь себя били, Христа в свидетели призывали, что Кубань сроду не будет большевистской. Иногородней бедноте и неимущим казакам говорить не давали, рот зажимали, запугивали, а кто не побоялся, кто выступил против генералов да атаманов, с теми потом из-за угла расправлялись. И у вас здесь атаман да Иван Макарович не спят, свое дело делают. Надо и вам самим не дремать.

Больше часа сидели, горячо беседовали, договаривались, кому и что делать. Наконец решили расходиться.

— Так и скажи товарищам в городе,—фенин отец крепко сжал руку Быкову:—не подведем. Всё будет сделано.

Решили: «охотники» вернутся в свой отряд, сообщат, что и как; один отец и Яков Алексеевич побывают в других станицах и установят связь с местными большевиками; фенин отец останется в хуторе, будет следить за хуторской «контрой», а Быков вернется в город. Правда, поезда туда теперь почти не ходят, а если и ходят, то с офицерскими эшелонами, но что поделаешь, как-нибудь пробираться надо.