Чтение онлайн

Марина поднялась.

— Так не забудь же,—сказала она и вышла из хаты.

— Мама,—Нюра подошла к матери,—чего вы...—запнулась, потом набралась решимости и выпалила:—чего вы Марине во всем потакаете? Что она вам? Что вы ей батрачка, что ли? То лелькиной матери кланяетесь, то этой...

— Не твоего ума дело,—резко оборвала мать.—Спать ложись. Торчишь перед глазами. Может, из-за этих большевиков и отца твоего до сих пор нет. И со школой своей ты мне голову давно забила. Все равно такая, как Леля, не станешь, выше носа не прыгнешь. Довольно уже учиться. Дай бог свой огород прополоть, а тут еще на Марину работай. У меня сил не хватает. Возьму я тебя из школы, так и знай.

— Как из школы?—насторожилась Нюра. И вдруг обозлилась:—На Марину работать? Да пусть она, ваша Марина, хоть сейчас околеет!

— Ах ты!—Карповна схватила

веник.

— Бить? — вскрикнула Нюра и, как кошка, отпрыгнула в сторону.

Мать опустила руку и вдруг заплакала, запричитала:

— Ой, люди ж добрые! Да разве мне сладко на эту змею работать? Да она же из меня всю душу вытянула. Разве я виновата, что мне у нее то муку, то сахар, а то и гроши брать приходится? Да разве ж я виновата, что батьку твоего на войнх забрали, а я одна осталась? А тут еще новая напасть—красные налетят и последнюю корову со двора угонят.

И она снова заголосила.

— Никто нашу корову не возьмет,—сама еле сдерживая слезы, сказала Нюра,—а у Марины пусть берут. Пусть хоть сейчас приходят и всё у ней вверх дном попереворачивают!

— Нельзя так говорить. Грех!

— Все грех, да грех!—Нюра топнула ногой.—Ишь, кизяки ей суши. Барыня какая... Погоди, большевики ей покажут. Я сегодня слышала, такое слышала...

— Ну? Чего ты там слышала?—насторожилась мать.

«Нет,—подумала Нюрка,—-никому не скажу. Не жалко, если большевики Марину напугают. Так ей и надо. Пусть не задается».

— Ничего я не слышала,—отрезала она грубо матери,—а завтра разбудите меня пораньше. Если дед Карпо не поедет в станицу, так я пешком уйду. А Феньке скажите—пусть к заброшенному колодезю сходит. Там под деревом две палочки...

— Какие еще палочки?

— Она знает.

И больше Нюра не сказала ни слова. А на заре, не ожидая деда Карпо, пешком ушла в школу. Только у самой станицы догнал ее дед.

— Ты что же это, а?—сухо спросил он.

— Так,—еще суше ответила Нюра и наотрез отказалась садиться в фуру.

Дед ухмыльнулся и спокойно стегнул лошадей.

X

В школу Нюра все-таки опоздала, попала лишь ко- второму уроку и то как раз после перемены, так что ни с одной из подруг поговорить не успела. Только уже сидя на парте, спросила соседку Галю:

— Ну, как?

Галя показала глазами на учительницу.

Нюра заметила, что Таисия Афанасьевна не в духе. Еще бы! Ведь она была прекрасно осведомлена обо всем, что делалось в станице. Она знала, что не нынче, так завтра разразятся крупные события и дело может дойти до оружия. И понятно, что ей было уже не до школы. Она спрашивала и не слушала ответов, ни с того, ни с сего обрывала, одергивала учениц, нервничала и поминутно заглядывала в окно, точно вот-вот должны ворваться в станицу эти ненавистные ей большевики. От своего жениха, сына Марины, Костика, получила она на днях записку. Привез один верный им человек. Костик писал: «У меня одно желание, одна мечта—уничтожить красных, и этой мечте я посвящаю всю свою жизнь». В конце записки Костик вывел особенно тщательно: «Произвели меня в сотники. Поздравь».

На перемене подруги окружили Нюру.

— Ты почему вчера не была в классе? У нас тут новости.

Райка с Симочкой из-за задачи поссорились. Симка говорит: «У тебя неверно», а Райка доказывает: «У тебя». Спорили, спорили, а потом Симка разозлилась и как крикнет на весь класс: «Думаешь, я не знаю, что ты в Мишку Садыло влюблена?» А Райка покраснела, давай реветь и чуть не в драку.

В другое время Нюра приняла бы самое живое участие в таком событии, но сейчас ей было не до того.

— Нашли время глупостями заниматься,—строго сказала она.—Тут кругом такое творится, а вы... Ничего вы не знаете.

Ее так и подмывало рассказать и о встрече с таинственными людьми в балке, и о том, как она снова видела их у колодезя. Она готова была начать свой рассказ, но в класс вошла Оля.

«На следующей перемене расскажу,—решила Нюра,—а то эта стриженая всем разболтает».

А Оля даже и не посмотрела в ее сторону, села и задумалась. Сегодня ее отец должен уехать на несколько дней из станицы. А тут, как на зло, ночи стали темнее темного, и ветер по ночам за окном гудит. Даша, на что живет с родителями, и та говорит, что по ночам ей страшно, а одной и вовсе жутко. А тут еще соседские хлопцы вчера ее напугали. Отца не было дома, он пришел поздно, а они подкрались к ее

окну да как завоют! «Дураки, воображают, что это очень умно. Это все Мишка выдумывает. Небось, у Раи под окном не будет выть».

Перемена окончилась, все сидели на своих местах. Неожиданно узнали, что Таисии Афанасьевне нездоровится и что уроков сегодня больше не будет. С шумом покинули класс.

Вернувшись домой и увидя во дворе Дашу, Оля обрадовалась.

— Веснушка ты моя!—крикнула она ласково.—Вот хорошо, что пришла!

— Я заниматься. Урок тебе отвечать.

— Подожди.

Она вбежала в хату. У стола сидел отец и что-то писал на клочке бумаги. Заметив Олю, встал и порвал записку.

— Не знал, что ты придешь так ранор хотел написать тебе. Ну, Оля, я ухожу. Ты не бойся. Если кто-нибудь спросит—где я, скажи, что ничего не знаешь.

Он крепко обнял ее и ушел.

Летние дни становились все продолжительней. Темнело теперь поздно. Оля помыла посуду, приготовила уроки, посидела во дворе. Стало скучно. Решила—пока еще не стемнело, запереть хату да пойти куда-нибудь. А к вечеру вернуться.

Ей, главное, хотелось убить время, хотелось, чтобы оно шло быстро, чтобы скорее возвратился отец, чтобы скорее «все это» случилось и опять все вошло бы в свою колею. Но то, что должно случиться, ей представлялось не совсем ясным. Она помнила, как шумела станица, когда прилетела весть о свержении царя. Тогда она впервые увидела красный флаг. Чуть ли не вся станица высыпала на площадь. У церковной ограды поставили стол, на него поочередно взлезали люди и говорили речи. А потом, день за днем, всё в станице стихло, и она снова спокойно училась в школе, и отец спокойно работал. Но вот все чаще и чаще у отца в каморке стали появляться и знакомые и незнакомые ей люди. До поздней ночи просиживали они без огня и всё о чем-то шептались. И в школе девочки стали о чем-то шептаться. Оля поняла, что в станице люди разбились на два лагеря и между ними непримиримая вражда. Знала, что ждут большевиков.

Не успела она уйти со двора, как навстречу ей показалась группа гимназистов. Среди них Федя Тарапака. Он был в своем неизменном полинялом бешметике. На поясе у него висел длинный дедовский кинжал. Заметив Олю, Федя взялся за оправленную в серебро рукоять кинжала и так грозно сдвинул брови, что та невольно посторонилась. Федя что-то сказал приятелям, и они громко захохотали. Оля поняла: смеются над ней. А раньше с Федькой этого никогда не было, он был скромный хлопец, не кичился своим казачеством. «А теперь что Мишка, что он»,— подумала Оля и вдруг, как никогда, почувствовала себя одинокой. «Забегу к бабке Акимовне,—решила она.—Хоть папа и не велел заходить к ней, да я не надолго». И тут же свернула в переулочек. Он был узкий, глубоко промытый весенними водами, так что по обеим его сторонам плетни стояли как бы на высоких пригорках. Они были старые, гнилые, покосившиеся, а кое-где и вовсе повалились. Зато за плетнями буйно зеленели веселые садочки — правда, годами нечищеные и густо поросшие бурьяном. Цепкие колючки с пышными лиловыми цветами были с Олю ростом.

Среди этой густой и спутавшейся зелени виднелись белые карликовые хатки. Бабкина хатка отличалась тем, что вокруг нее теснились высокие разноцетные мальвы и яркие панычи, а по вечерам одуряюще пахло табаком. Летом и осенью бабка продавала туго стянутые букетики живых цветов, а весной выносила на базар рассаду и цветочные семена, тщательно завернутые в маленькие бумажные пакетики. Но больше всего Акимовну в станице знали как знахарку. Лечила она от всех болезней травами и наговором.

Рассказывали, что был у нее сын. что работал он в городе на маслобойном заводе слесарем, в станице почти никогда не бывал, но матери помогал аккуратно. Каждый месяц Акимовна приходила на почту, получала восемь-десять рублей, для нее и это были большие деньги. Но- вот как-то миновал месяц, другой, а от сына ни письма, ни денег. А еще через месяц приехала из города внучка Танюша. Всю ночь просидели они в слезах. О чем говорили—никто не слышал. На другой же день Танюша уехала. Акимовна ходила молчаливая, убитая горем, но о причине своего горя никому не рассказывала. Однако мало-помалустало известно, что ее сына судили и сослали в Сибирь как политического, но так как в станице его почти никто не знал, то и разговоры о нем вскоре умолкли. Только олин отец Андрей Федорович—как дальний родственник бабки Акимовны—время от времени справлялся у нее, нет ли каких вестей от сына, и, чем мог, помогал старухе.