Быть драконом
Шрифт:
– Вот эти зарядишь.
Ростовщик кивнул, и я тут же вышел, дав ему возможность закачать Силу в оставленные предметы. Закачка Силы – дело интимное, чужих глаз не терпит. Поэтому.
Когда дело было сделано (а сделано оно было достаточно быстро, и двух минут не прошло), Михей окликнул, и я без лишних формальностей, уже с порога, перешел к выяснению деталей:
– Ну и когда беда приключилась?
– Сегодня ночью.
– Мысли есть, кто мог позариться?
– Ума не приложу.
– Рассказывал кому-нибудь о свойстве?
– Никогда и никому.
–
Спросив, я по-свойски подмигнул, мол, колись, Михей, здесь все свои. Но он замахал руками:
– Нет-нет, это не про меня.
– Где хранил? Дома?
– Нет, в лавке. У меня там… что-то вроде кабинета.
– Показывал кому-нибудь?
– Нет, – не задумываясь, ответил он, но потом вдруг наморщил лоб: – Хотя…
– Что «хотя»? – ухватился я за его обмолвку.
– Не знаю, имеет ли отношение…
– Рассказывай, а там посмотрим – имеет или не имеет.
– Выставка была в прошлом декабре, посвященная стовосьмидесятилетию восстания, – хмурясь, сообщил он. – «Времен связующая нить» – так, кажется, называлась. Или что-то вроде того. Так вот я чашу… как бы… в общем, предоставил я чашу организаторам на день.
– Зачем? – изумился я.
– Черт попутал.
– А серьезно?
– А серьезно…
Мне показалось, что Михей несколько смутился. Во всяком случае, долго молчал, подбирая нужные слова. Наконец сказал:
– Дело в том, что тогда Потапов выставил театральный веер, принадлежащий якобы самой княгине Волконской. Ну и я подтянулся.
– Кто такой Потапов? – поинтересовался я.
– Да есть тут один коллекционер. Считает себя круче всех.
Михей сказал это с такой язвительностью, что сам себя выдал. Но я все-таки уточнил:
– Для тебя это было в некотором роде вызовом?
– А то! Конечно.
– И ты повелся?
– Повелся. Решил ему нос утереть. Глупо, да?
– Да уж, не умно. Это и называется «по секрету всему свету».
– Но ведь только восемь часов простояла.
– Как видишь, хватило. Кто-то оценил вещицу по достоинству и при случае слямзил.
Я задумался и, пока думал, машинально насадил по одному заряженному кольцу на безымянные пальцы. Альбинино кольцо сунул в карман, а браслет стал вертеть в руках. Потом натянул его на правую руку и спросил:
– Не этот ли самый Потапов навел?
– Не исключаю, – ответил Михей.
– А Потапов этот – он посвященный?
– Нет. Он так… – Михей сделал такое движение рукой, будто вкручивает лампочку. – Собиратель.
– А может, он и спер?
– Вряд ли. Это маг сделал.
Сказано было с убежденностью, которая не могла меня не заинтересовать.
– Почему ты так решил? – спросил я.
– В лавку приедем, сам увидишь, – ответил Михей.
Тут он был прав, любое разбирательство нужно начинать с осмотра места преступления. И чем раньше к нему приступить, тем лучше, ибо работа по горячим следам зачастую приносит неплохие плоды. Вот почему я быстро сунул кольт в кобуру (сыщик без «машинки» все равно что кот с
презервативом) и потянул незадачливого ростовщика на выход.ГЛАВА 2
Лабаз Михея Процентщика со времен первых кооперативов занимает цокольный этаж (а проще говоря – подвал) солидного дома дореволюционной постройки, что стоит на углу Российской и Марата. Дом нежилой, на первом этаже магазины, на втором и третьем – конторы-офисы. Вход в лавку вырублен с торца и оборудован вполне современными механическими жалюзи.
– Видишь? – сказал Михей, когда мы выбрались из машин. – Все чин-чинарем, все как у людей.
Потом еще и постучал ногой по стальной кольчуге, показывая, насколько прочна.
– Лавку сам открывал с утра? – уточнил я.
– Сам, – ответил Михей.
– И жалюзи…
– Были опущены.
– Еще вход есть?
– Нет, этот единственный.
– А окна?
– Нет тут никаких окон. Глухой подвал.
– А вечером лавку кто запирал – ты или продавец?
– Естественно, я. Всегда последним ухожу и сам все запираю.
Михей щелкнул пультом, жалюзи радостно заскрипели и пошли собираться в кучу.
Когда ростовщик сунул ключ в замок двери, я спросил:
– Сигнализация есть?
– Имеется. Утром с пульта снял.
– Неужели выведена на пульт вневедомственной охраны? – подивился я.
– Нет, – ответил Михей и не без гордости пояснил: – Мы тут в складчину своих гавриков держим.
На всем экономит, подумал я. Если человек жаден, то он жаден во всем. За рубль белку в лесу насмерть загоняет, за кроуль – сам удавится.
– А свою защиту накладываешь? – спросил я для порядка, уже догадываясь, каким будет ответ.
И угадал.
– Нет, – ответил Михей и даже не смутился.
Слов не было, оставалось только головой покачать: оказывается, даже для личной безопасности Процентщику Силы жалко.
Это уже шиза какая-то, мысленно поставил я ему диагноз. Тут хороший доктор нужен. Лучше – профессор. А еще лучше – академик Академии медицинских наук.
В лавке пахло по-особенному, именно так пахнет сгустившееся время – сандалом, пылью и прелой стружкой. Михей повел меня через зал прямо в кабинет, но я задержался у стенда с банковскими кредитными билетами. Сразу (наверное, потому что желтоватая) кинулась в глаза «сотка» 1789 года с Екатериной Второй в овале. Улыбка императрицы и самодержицы всероссийской ничем не уступала улыбке Джоконды. Была такой же милой и загадочной. Я засмотрелся.
– Ты идешь? – поторопил меня Михей и, не дожидаясь ответа, вышел из зала через служебную дверь.
– Иду-иду, – крикнул я и, неловко развернувшись, задел локтем стоящую на постаменте огромную китайскую вазу.
Ваза, в росписи которой присутствовала пара священных драконов, покачнулась и стала падать. Я едва-едва успел принять ее горло на подъем ноги.
Бережно водрузив фарфоровую реликвию на место, с облегчением подумал: пронесло, и Михей бы не простил, и сам себя три года ел бы страшным поедом.