Благодать
Шрифт:
2
Иван провалялся в лесном домишке почти сутки с того момента, когда хилая дверца хибары Петропанкрата распахнулась и явила кошмар во всей его уродливой красе.
— Я подушку ему подкинул, сорвиголовкой набитую, — сказал Петр – Панкрат.
— Это что, наркота местная?
— Чего?
— Опьяняет?
— А-а-а, — протянул старик понимающе, и почесал голову, вызвав отступление парня, которому не улыбалось нахватать вшей. Хотя, - добавил он про себя, - поздняк метаться.
— Так что, рубанет его твоя подушка, что ли?
— Не, отрезвит малость. Укорот даст.
—
— От тебя ж духами за версту несет, а ему противно это, и опасно даже…
— Это одеколон, — зачем-то поправил старика Иван и, проведя ладонью по щеке, поднес к носу, понюхал. Запах еще держался, что было удивительно – «потная спираль», повисшая в избенке, была настолько мощно закручена, что избавиться от вони помог бы разве что хороший пожар.
— А нету никакой разницы, — пробурчал старик.
— Дед, может, мы его совсем, на хрен, отравим? У меня в сумаре дезодорант, вроде, есть.
— Папироской лучше угости. Меня.
— Да травись, — Иван, пожав плечами, протянул пачку сигарет. Старик цепко за нее ухватился, вырвал из Ивановой руки и расплылся в улыбке, обнажив зубы цвета грязного песка.
— Спасибо, племянничек. Сто лет не курил. Первый-то запрещает, ну, если не под дымососом. — Глаза старика сузились подозрительно: — Ты ведь не скажешь, нет?
— Нет. Давай валить отсюда. Если ты и привык к такой скотской жизни, то наверняка после того, как тебя едва не сожрали, изменишь свой подход к вопросу личной гигиены. Я тебе по такому случаю еще и сигарет подкину, так что давай, не нычь, кури спокойно. Лучше, как я понимаю, травиться постепенно никотином, чем быть разжеванным одномоментно. Знаешь, до меня пока не дошло, что тут за срань творится, и я хочу смыться, пока на этот счет не просветился.
— Так никто не мешает – просвещайся. Я, если чего, подсажу, что да как.
— Нет, ты не понял…
— Да всё я понял, не тупее других. Может, тебе и в самом деле в Елани-то делать и нечего? Даже если и так… я не определился… да всё равно ведь без меня тебе не выбраться. Ну никак, вот ты хоть пыжься тут передо мной, хоть тужься.
— Помоги, в таком случае, дед Панкрат. Я заплачу. По-моему, уже предлагал, — проговорил Иван поспешно, и запнулся, решив, что повторением своего предложения может старика обидеть. И обругал себя. В который раз.
— Деньги твои мне ни к чему, я говорил. В Елани тоже ларек закрыт. Опарыша-то давно не было, — сказал старик явную чушь. Наморщил лоб, прикрыл глаза ладонью, указательный палец со скрежещущим шуршанием ковырял слипшуюся прядь волос. Через минуту, для Ивана субъективно растянувшуюся на годы, старик вскинул голову: — Только после того, как Первый «добро» даст. Раньше и не помышляй. Отвечать-то мне потом, а я это люблю, как Тришка – твои духи. И не в страхе дело. В ответственности, да вам, молодым, не понять такого. Ну, уж такой я есть. Таким воспитали, и жизнь, и Елань. Потому и оставили меня здесь вроде как за сторожа, пока офицерики из отпусков не поприезжают.
— Не понял. Мы что, еще и ждать кого-то будем?
— А куда тебе торопиться? Семеро по лавкам, небось, не скачут. У тебя что, жена-то хоть есть?
— Невеста. В Благодати. Говорил же.
— Да-а-а? — изумился Петропанкрат. — А чейная же она, к кому приехала-то? Ну, если ты не на Пане жениться собраться – она
одна там всё в молодухах ходила. Ага, до старости. Так вот, что я тебе скажу: не смей, коль так. Жизнь свою загубишь, почём зря. Она ж только прикидывается девкой, а самой – лет под задницу. Постарше меня будет…— Да ты чего? Какая, на хрен, Паня? Что касается того, к кому моя невеста приехала: не знаю. Она мне как-то не докладывала.
— Вот те раз. Ты что ж, ни фамилии, ни роду её не знаешь? – потешался Петр-Панкрат, молодея прямо на глазах.
— А что в этом такого противоестественного? — спросил Иван, покрываясь испариной при виде эволюций во внешности старика, да уже и не старика, скорее – потрепанного судьбой мужика. — Ты вот, к примеру, знал?
— А то как же! — возмутился уже скорее Петр, чем Панкрат.
— Каюсь, не знаю, — солгал Иван, пожав плечами, и почувствовал смущение. Этого только не хватало.
— А мы тут, почитай, все сродственники.
— В таком случае, я не удивляюсь… — начал было Иван, и вновь осекся, сочтя почти вырвавшееся замечание о вреде кровосмесительства не вполне корректным. Вот странно, в городе он не стеснялся в выражениях, общаясь с людьми, а здесь вот переживает, блин, чтоб этого пердуна – да нет, уже крепкого такого, жилистого мужика, - обидеть. Впрочем, в Ростове он и не зависел никогда ни от кого настолько, как теперь – от благорасположения Петропанкрата.
— Ладно, пошли, — сказал хозяин халупы, вновь седея и будто пылью старости покрываясь. Решительно наклонился и принялся обвязывать вокруг голеней длинные, сплетенные из какого-то растительного волокна, шнурки, поддерживавшие лапти, в кои шнуровка была продета пижонского вида крестиками.
— К Первому твоему, что ли?
— Ну а к кому ещё? К Тришке? Хотя – можно, конечно. Да не боись – шучу.
Старик подошел к полочке, с которой ночью парень снял горшок с похожим на патоку медом, которым обрисовал вокруг себя обережные круги. Иван поежился – молчание старика затянулось, и ему казалось, он знал тому причину. Когда Панкрат обернулся, Иван попятился, и упал на задницу посреди комнатенки. Лицо старика, вытянувшись в каком-то обреченном выражении, пошло синюшными пятнами.
— Ты что же, сволота, мед сожрал? — просипел старик едва слышно сквозь щель между бледными, потрескавшимися губами.
— Нет, я его по полу размазал! — сказал Иван, вкладывая в голос весь сарказм, чтобы старик и впрямь не посмотрел на украшенный кругами пол, на котором сейчас сидел подавленный поведением старика парень. А дед значения его интонациям не предал, и глянул. Иван сидел, словно в центре мишени, правая ягодица угнездилась в блюдце с окурками. Рядом валялась перевернутая керосиновая лампа, потухшая из-за того, что кончилось топливо.
— Дурак, — проговорил старик.
— Я что-то не то сделал?
— Не канает это здесь, — прокряхтел старик.
— А что тогда? Что, как ты говоришь, «канает»?
— Ну, первое дело – узгуй, гриб такой, — старик завертел ладонями, обрисовывая в воздухе контуры, но движения его были столь быстры, что Иван толком ничего и не разглядел. — А уж после – медок. Хоть Витьки надо мной и ржали. А у самих белладоннита было вдосталь, а мне только на шнурки вот эти и досталось, — он кивнул на обувку, — а вона как вышло – я еще тут, а они все уж в отпусках давно…