Благодать
Шрифт:
Иван выглянул в окошко, приставив к стеклу руки на манер рупора и пропихнув между ними лицо. Прутик бился в окошко размеренно, и Ивану пришло на ум, что удары похожи на усталый стук кредитора, в очередной раз не заставшего должника дома. Обычно – уж Иван-то знал – после таких ударов ростовщик стремительно удаляется, решив, что с него довольно и придется прибегать к мерам негуманным, но действенным. Так что следует ожидать прибытия коллекторов. Иван задрожал.
Он бросился к двери, и после ее хаотичного осмотра скис – дверка была хлипкой, сколоченной из полудюймовых досок и не оборудована ни засовом, ни крючком, ни даже обыкновенной сортирной деревянной заверткой на гвозде. Если даже ее ломом подпереть,
Он боязливо прислонил к ней ухо, вслушиваясь в довольно громкие звуки снаружи и стараясь не обращать испуганного внимания на храп старика, уже сам по себе кажущийся угрожающим.
Кто бы там, снаружи, ни стучал прутиком в окошко, человеком он не был. Логика, в который раз вывернувшись наизнанку, обескуражено сообщала, что в этот час в этом лесу может радоваться жизни лишь нежить. Иван нащупал цепочку на шее и, пробежавшись по ней пальцами вниз, ухватился за массивный крестик.
То и дело озираясь, подошел к вешалке – так, более-менее прямая ветка с прибитыми к ней палками враскоряку – и снял с неё свою сумку. Он сомневался, что старикан не спер ствол, однако все же запустил руку внутрь, и с облегчением выдохнул, нащупав успокоительную прохладу металла. Вынул и вновь пожалел, что это всего лишь газовая пукалка. Он сомневался, что газ подействует на пришельца, однако живо представил, что произойдет с ним самим, если он начнет палить внутри этого гостеприимного клоповника. Он склонился над стариком и ткнул в его плечо стволом. Петропанкрат издал возмущенный всхрап, и вновь стал кромсать тишину. Иван начал тихо, потом громче вскрикривать, пытаясь воплями заполнить паузы между храпениями старика, и добился-таки почти равномерного, кошмарного звукового фона. Может, на фестивале композиторов-авангардистов его экспромт произвел бы фурор.
Он не смотрел в окно. С одной стороны, он пребывал в уверенности, что там еще что-то – кто-то – колотит по стеклу, с другой – опасался разглядеть, что ветки там больше нет.
Когда Иван разрывал целлофан очередной сигаретной пачки, он соображал, чем можно заменить мел.
Он снял с посудной полки кособокий горшок и, вытаскивая тягучие сопли темно-коричневого меда, принялся укладывать их в большую, метра в два, окружность. Покончив с первой, изобразил внутри нее еще одну. Потом высыпал окурки из переполненного блюдца в ржавое ведро с водой – там все равно плавали здоровенные дохлые мухи, - выудил из блока еще пачку, снял со стола лампу, и уселся в центр меньшей окружности. Положил руку на крестик, другой придвинул лампу поближе и немного выдвинул фитиль. Решив, что хватит уже орать, закурил. Поразмыслив, швырнул пистолет обратно в сумку. Не попал. Ну и что – ему б сейчас пушку с серебряными пулями, а не это позорище. Прутик всё постукивал.
Спустя восемь сигарет в душу Ивана закралось подозрение: рассвет не наступит. Не будет его. Так захочет Тришка, мать его, житель тьмы. Иван хихикнул и закашлялся, отхаркивая на пол некий абстрактный орнамент. Затея его позабавила, и он стал плевать уже с умыслом, то и дело восхищаясь всё усложняющимся узором.
Поначалу он не осознал перемены, поскольку, кажется, начал поклевывать носом. Потом вдруг дошло: Петропанкрат перестал храпеть. Наверняка помер, подумал парень безэмоционально.
Дверь завибрировала, заплясали чашки-плошки, заходил ходуном топчан под дедом, из щелей меж бревен посыпались хлопья сухого мха. Иван уставился на перемещающуюся по земляному полу циновку – та двигалась к его ногам. Иван понял, что выражение «крик в горле застрял» - вовсе не фигуральное.
— Держись, племянничек, — ободрительно покряхтел Панкрат, и натянул на голову латаный тулуп.
Полоски нестерпимо яркого света заструились сквозь дверные щели, перемещаясь по прокопченному потолку, по бревенчатым
стенам, по хламу, составлявшему обстановку берлоги. Проникая во все щели и закутки, будто нащупывая, выискивая.Свет погас, вибрация исчезла, свистопляска прекратилась. Иван обмяк.
Дверь растворилась.
В проеме застыл лес. И еще что-то.
Оно струилось, тая, оплывая и вновь превращаясь в зыбкую ирреальную фигуру, тотчас вновь тающую и опять возрождающуюся, уже в другом виде. Единственный глаз, абсолютно круглый, с прожилками капилляров, расходящимися от зрачка плавными дугами, словно створки диафрагмы, совершал плавные перемещения, возникая то здесь, то там.
Парень почувствовал в большей степени усталость, чем страх или удивление. Он медленно поднял ладонь с тлеющим меж пальцами сигаретным фильтром:
— Привет, мудила.
— Зря ты так с ним, племянничек, — проворчал вынырнувший из-под тулупа Петропанкрат. — Они – ужас, какие обидчивые. Ну прям барышни кисейные.
8
Люба хохотнула.
Машенька поняла, что убьет эту белобрысую блядчонку, беспардонно, в открытую, насмехающуюся над ее отцом. Да она сама, впрочем, едва сдерживалась от смеха. Вслед за этим Маша ощутила одновременно неловкость и злость, и последнее чувство, похоже, побеждало. В метре от двери к полу был прикреплен – так мастерски, что казался вырастающим прямо из половиц, - здоровенный деревянный член, этакий дильдо великанши. Натуралистично выполненный, покрытый глянцевым лаком и посему беззастенчиво сверкавший даже сквозь покрывавший его слой пыли.
Маша протянула руку и погладила… нет, не пораженная мощью вздыбленной деревянной плоти, просто испытала внезапную потребность прикоснуться, будто хотела проникнуть в мысли родителя, в безумном своем одиночестве выстрогавшего это непотребное чудо.
— Машк, сдается мне, твой папашка здорово озабоченным был, — проговорил Борька с уважением. И подумал, поежившись, не припрятал ли где покойник другие части деревянного сынка.
— Не в такой степени, как некоторые, — сказала Маша и посмотрела ему словно в душу. Бездонная синь её глаз будто втягивала его воронками расширенных зрачков.
— Это ты на кого намекаешь? — самодовольно осклабился Вадька.
— Не о тебе речь. Уж я-то знаю, — сказала Маша, обернувшись к нему.
— А по-моему, — как-то чересчур резко бросил Борис, одернув свою огромную куртку, и продолжил, кашлянув, - это вовсе не то, о чем все подумали. Как раз тщательность обработки деталей навела меня на мысль…
— Да каких там деталей! — всплеснула руками Маша – браслетики звякнули, падая вниз по предплечьям. — Все, как полагается, не считая, к сожалению, габаритов. Что до некоторых деталей, уверяю тебя, они в точности соответствуют. А твои стерты. Истерзал свою морковку, придурок, и строит из себя…
— Зачем ты так? — промямлил Борька едва слышно, зыркнул затравленно, и вышел.
— Вот-вот, иди, займись тем, что тебя так успокаивает, — Маша разъяренно обернулась к Любе – волосы взвились рыжим всполохом, - но та лишь вытаращила глаза и приложила ко рту ладони. Потом отлепила импровизированный пластырь, и выпалила:
— Молчу-молчу-молчу, — и вновь ладошки на губах.
— Простите, — прошептала Маша. И расплакалась. Она рыдала несколько минут.
— Не обезводилась? — произнес Вадька с интересом мелиоратора.
Маша, всхлипнув, кивнула.
— Не могу я, просто не могу, — проговорила она. И совершенно детским жестом утерла раскрасневшийся нос.
— Вот не думал, — разочарованно протянул Шурик.
— Я сделаю это для того только, чтобы ты уяснил, что тебе пристало думать скорее жопой, чем этой подставкой для очков! — прокричала она, брызжа слюной, и шагнула вправо, огибая деревяшку и одновременно толкая крашеную легкомысленной голубенькой эмалью дверь. И что у них тут, с другим колером проблемы были? – подумала она, разъяряясь еще пуще при одном только виде этой гадкой краски.