Чтение онлайн

От удара экскаватор на прицепе тягача, оборвав крепеж, сдвинулся вперед метра на полтора, прорезав гусеницами глубокие борозды в металле платформы и местами смяв его, как картон. Клюнув носом, экскаватор немного сплюснул кабину огромным ножом, и водитель, сломавший при столкновении челюсть о рулевое колесо, возблагодарил небеса за свой малый рост – не будь он тем самым пресловутым «метр с кепкой», каковое прозвище преследовало его всю жизнь, его голову раздавило бы, как яйцо. Мужик, в шоке, вывалился из кабины через проем ссыпавшегося на дорогу лобового стекла и, встав на четвереньки, пополз к клочьям джипа. Заторможено решив, что помогать тут некому, сосредоточился на собственных ощущениях. Превосходствовала боль. Водила, теряя сознание, завалился на бок.

3

Маша довольно улыбнулась и, похлопав Шурика по плечу,

поинтересовалась:

— Тебе-то хоть штаны новые не понадобятся?

И рассмеялась вполне счастливо. Или истерично. Ну надо же, какая молодчага! Папа бы ею гордился. Произнося папа, она видела перед собою не жирнющую тушу отчима, воспитавшего ее пусть и с малолетства, а мужика с черно-белой фотки, которую как-то нашла в маминой сумке. Мама сильно смутилась и объяснила: брат, мол. Да никакого брата у нее не было, уж это Маша знала точно, сколько бы мама не упражнялась в фантазиях, описывая его трагическую кончину и не заморачиваясь на том, что последняя версия в корне отличается от предыдущих.

Маша обернулась, провожая взглядом синий «патрол» - из тех, старых, у которых геометрия кузова представляет из себя сплошные параллелепипеды. А ей нравилась эта незамысловатая рубленость форм – Иван, помнится, так вообще тащился от старых внедорожников. Ну, как тот «чероки»… Спину словно ледяной язык лизнул. Маша вздрогнула всем телом и глянула в зеркало – синий «патрол» скрылся за тем взгорком, вокруг которого по обочинам шоссе разбросаны останки зеленого «чероки».

Ее не мучили угрызения совести. Наверное, что-то такое начнется потом, пока же она пребывала в состоянии отстраненного наблюдения. Попыталась нарыть в душе хоть неловкость, не говоря уж об ужасе от содеянного или, там, раскаяния. Ничего. Посмотрела на Шурика – изломанная сигарета в его пальцах дрожала, глаза напоминали кусочки мутного грязного льда.

Маша включила указатель поворота и свернула на заправку. Чертов «мерс» жрал бензин в невероятных количествах. Надо Кирюше маякнуть – пусть на сервис отгонят.

Глава VI

1

Катя бросила работу. Наверное.

Самые тягостные часы муторного предчувствия остались позади, и теперь она медленно, но верно напивалась, отхлебывая вишневый ликер из рюмки на тонкой длинной ножке, то и дело подливая из литровой бутылки. Она ожидала трагедийного или скандального развития событий, а не было никакого. Никто не звонил, не эсэмэсил, не мылил, не тарабанил, наконец, в дверь с уговорами образумиться и остаться в коллективе. Коллеги не особо переживали по поводу её дезертирства. Да, признаться, забивалаона на работу и раньше: то в истерике по случаю невинной, казалось бы, фразы, оброненной кем-то из сотрудников; то из желания посмотреть, а как они без нее будут справляться; то просто так – не выспавшись и затянув время с утренним кофе, тупо смотрела на часы, пока не наступало время ее эфира, а услышав голос Серого или Верки, испытывала разочарование, будто и впрямь ожидала, торча в собственной кухоньке, услышать себя вторую, Лизу Блестящую, которую иногда, казалось, могла ухватить за рукав, стоило оглянуться на долю секунду раньше, или разглядеть в зеркале.

Ну да, она, может, грубовато повела себя в разговоре с тем парнем, что вместо разговора на заданную тему поздравлял какую-то Машку, и, наверное, всколыхнул его голос в Кате обиду, которую она несла в душе постоянно и выплескивала лишь тогда, когда не могла контролировать свою ответную реакцию на разглагольствования о чувстве, которое она порой испытывала, но здорово сомневалась, что сможет вызвать ответное. Да за что её любить? Мама – и та при виде Кати только пугается, и пусть не от ее наружности, а от незнания, чем дочь огорошит на этот раз, но всё же. А если и проявляет заботу и нежность, то явно переигрывает, и ее щебетание, захлебывающееся счастьем оттого, что не перебивают, становится невыносимым настолько, что хочется просто взять и заткнуть эту пасть на лице с бегающими от твоего взгляда глазами. Так же щебетал и Филипп, что-то про недопустимость такого поведения – да и вообще много лишнего стала говорить – а не пора ли отдохнуть, взять отгул, само собой, оплаченный – а мы скажем, на Бали тебя отправили. Со своими тёлками дальше Турции да Египта сроду не бывавший, шеф представлял Бали тем раем, где души и впрямь очищаются, а скверна коросты усталости смывается океанскими волнами напрочь. Благодать просто. Шеф, в отличие

от мамы, глаз не прятал, но щурил их так, будто в самом деле смотрел на солнце. Катя себя светилом не ощущала.

Она развернула тетрадь на сороковой странице – обведенные кривым кружком цифры в верхнем правом углу вырисованы слишком тщательно, будто автор, заполняя шариком стержня пробелы между штрихами, то ли увлекся, то ли задумался. Или хотел придать странице законченность – на ней было изображение, выполненное не художником, конечно, но явно старательным натуралистом, с тщанием, непонятным при условии наличия фотоаппарата и вполне объяснимым – при его отсутствии. Глядя на рисунок, Катя в который раз подумала, что если и возможно вообразить, что тетрадка – чей-то розыгрыш, то она просто теряется в догадках, какова же ожидается реакция на него.

Тысячежильник, или лешегон – местное название, научное мне неведомо. Да и вообще не вижу оснований не предположить, что растение не сугубо эндемичное, а то и вовсе – эндогенное. Вообще, сама знаешь, мне несвойственно выражаться подобным образом, но здесь так и хочется ввернуть что-нибудь, напоминающее, что проживал в местах более цивилизованных, чем Благодать, хоть родина, а всё же нелюбимая, пугающая. Здешние крайне убоги в плане грамотности, да тут она и ни к чему – личности тупые менее предрасположены к проявлениям душевной слабости вроде меланхолии, что одолевает меня с периодичностью дождей, проливающих село и окрестности пару раз в неделю и отсекающих всякие мысли о желании прогуляться – давно не езженые дороги раскисают до болотной жути.

Она продолжила чтение, прихлебывая ликер и объясняя себе нежелание сходить в кухню и приготовить кофе – для прояснения мозгов, да и строчки рябило мелкими покатыми волнами – тем, что в ее полупьяном состоянии велика вероятность если не пожар устроить, то уж точно – обжечься кипятком. Она лучше еще рюмашку тяпнет – и бегать никуда не надо. Она отхлебнула, и колеблющиеся строки перед нею странным образом словно ее саму по волнам пустили. Она ощутила слабое подташнивание и сглотнула. Слюна была тягучей, как сироп. Умиротворение клонило в сон, но сознание всколыхивалось слабыми толчками, и девушка внутренне вскидываясь, внешне лишь дергала вверх то и дело склоняющимся к груди подбородком. Когда мысли окончательно спутались, а дальнейшее чтение стало похоже на сонное разглядывание вязи каракулей на неведомом языке, Катя выронила тетрадь. Скрестила на ней руки и положила на них голову. Во сне её одолевали оводы. Они были невидимы, но зудение сводило с ума. Она в бессильной злобе заскрипела зубами. Зуд заглушался всплесками тренькающих переливов, и от этого хотелось бежать, и она дернулась

и открыла глаза. Какие-то фиолетовые рваные кружева на клетчатом поле и что-то двигающееся, и этот зуд и треньканье. Телефон звонил и муравьиными шажками сползал к краю стола.

— Пошли они все в задницу, — сказала Катя угрюмо и попыталась встать. Она уперлась ладонями в столешницу и оторвала зад от стула – тот с грохотом опрокинулся, и девушка поморщилась. Она навалилась грудью на стол, краем рассудка понимая, что иначе просто упадёт. Какое-то время она попыталась целиком сконцентрироваться на том, чтобы удержать равновесие на этом зыбком плотике в море опьянения. Она схватилась за телефон так, словно он был заякоренным буем. Переместив тяжесть тела на другую руку, поднесла трубку к уху.

— Прости, что разбудила, - донеслось до неё, и Катя ощутила шевеление волос на затылке: бабушка давно лежала на Северном кладбище, под двухметровым слоем земли, и по этой простой причине способность говорить как по телефону, так и вообще потеряла восемь лет назад… Ой, бабуль, прости, что не наведываюсь…

— Э, ты чего, обалдела?

— Да кто это? — вскипела Катя, стремительно трезвея от ощущения, что за ней подглядывали. Или она извинялась перед покойницей вслух? Она сжала трубку так, что раздался хруст то ли костяшек пальцев, то ли пластика.

— Люба, — ответили ей.

— Ой, Любонька, — сказала Катя, стараясь придать голосу радость, а испытывая неприязнь: как всегда, не вовремя.

— Ты что, правда спала? — тоном человека, старающегося скорее неловкую паузу заполнить, чем впрямь заинтересованного.

— Да нет, просто тут книжонка одна странная попалась, ну, я и увлеклась немного.

— Опять про лубофф?

— Слушай, давай, приезжай. А тоя тут одна нахрюкиваюсь, обмываю свое увольнение.

— Ага. В который раз. Спиться можно. Позовут – куда денутся.