Чтение онлайн

– Слышь, Башир! – Филипп щелчком послал окурок в сторону вычурной мраморной урны.

– Чего?

– Воздух у вас тут – одна прелесть.

Саймон Розенберг возвращался домой после второй отсидки. Поезд набрал скорость. Яблоневые и апельсиновые сады, что, чуть отстраняясь, тянулись вдоль дороги, сливались за исчерченным мутными дождевыми брызгами окном в сплошную, обесцвеченную предзимьем ленту. Ехать ему было скучно. Подчеркнуто благопристойные соседи то и дело бросали на него подозрительные взгляды. Когда скучать вконец опротивело, Саймон решил подыскать себе более подходящую компанию. Вышел в проход и медленно двинулся по вагону, разглядывая пассажиров. И обратил внимание на расположившихся ближе

к выходу, что-то увлечённо обсуждавших молодых людей. И на нём остановился тяжёлый взгляд одного из них, сидевшего к нему лицом, хмурого малого с повязкой на чёрных кудрях.

Отвернуться и пройти мимо – такое для Саймона было ниже достоинства. Он с деланной невозмутимостью опустился на покрытое рельефными надписями сиденье рядом с бритым наголо крепышом.

– Не помешаю?

– От тебя и зависит, – усмехнулся третий, развалившийся у окна, худощавый, с едва отросшей бородой. – Как отбывалось-то, Розен… берг, что ли?

– Ого! – опешил Саймон, – «берг» – точно. Как это ты догадался?

Спутники худощавого тоже удивленно переглянулись.

– Да был я в Хайфе, когда тебе впаяли срок после забастовки докеров, – пояснил худощавый. – На суде тоже присутствовал. Года три назад, да?

– Два с половиной.

– Вот! Я тебя сразу приметил, когда в поезд садился. Домой что ли?

– Ну! В Хайфу.

– И что делать теперь собираешься?

Саймон отвёл глаза, подумал: «И чего навязался»? Спросил с насмешкой:

– А ты предложить чего хотел?

Худощавый пристально посмотрел на него из-под припухших век.

– Сходить сейчас, – напомнил бритый.

– Вот видишь – сходить нам, – кивнул на окно худощавый. – Как тебя по имени-то?

– Саймон.

– А меня – Фотий. А это, – он хлопнул по плечу черноволосого – Урия. А вот этот, гладко выбритый по всей поверхности, – Иаков. Будь здоров, Саймон Розенберг, может, ещё увидимся. Тем более ты у нас из Хайфы.

И, поднявшись, все трое направились к выходу.

«Ребята ещё те, – подумал Саймон, глядя им вслед. – Да! Те ещё ребята».

Первый срок он получил, едва закончив школу: попались с приятелем, когда разбирали на запчасти угнанный у казино дорогой автомобиль. Потом два года на свободе, тухлой этой свободе, – и снова…

Сын переселенцев из далёкой страны на северо-востоке, с детства познал Саймон прелести бытия в земле Иудейской. Ни покойные родители, ни сам он так и не смогли вписаться в тутошнюю жизнь. Да он и желания такого не испытывал – вписываться. Мир, его окружающий, был непонятен и противен ему. Противно быть ездящим на спине себе подобных и противно быть оседланным. Противно быть нашедшим промежуточное положение – полноценным, средним, вечно трясущимся гражданином – и противно быть бессильным. Жизнь понималась Саймоном как игра с нечестными правилами. И правила эти он то и дело с чистой совестью нарушал.

И хотя осталось у него после той встречи в поезде смутное предчувствие грядущих в его жизни перемен, не мог Саймон представить, как скоро судьба снова сведёт его с Фотием, как несколько дней тот будет скрываться от полиции в его, Саймона, доме. Не мог представить, как пятью годами позже вставший во главе движения иудейских низов Фотий будет приговорён к смертной казни по обвинению в антигосударственной деятельности, а преследуемые властями ближайшие его соратники, среди которых окажется и он, Саймон Розенберг, вынуждены будут перебраться в Финикию, чтобы там, в чужой земле, основать свою общину. Он даже и не пытался думать о том, что будет с ним через двадцать лет – просто возвращался домой, где уже произнёс первые слова сын, ещё им не виденный.

Вечерело. Свернув с автострады на неширокую, сбегающую к морю улицу, Саймон, именовавшийся уже давненько «Розенберг-старший», притормозил у ажурных металлических ворот, преградивших подъезд к пятиэтажному, отделанному бело-розовой плиткой, дому. Створы бесшумно разошлись в стороны, и Саймон мягко тронул автомобиль с места.

В пятьдесят лет многие мужчины ещё держатся молодцами, либо действительно

не ощущая груза лет, либо усиленно создавая видимость оного. Не таков был Розенберг-старший. К больному желудку и радикулиту теперь добавилось отложение солей, однако напасти эти воспринимались им как должное, без лишних эмоций. Выглядеть бодрячком он не старался: ко всему прочему, это было бы несолидно при его грузноватой фигуре. Но если отклонения здоровья не принимали внушительных форм, Саймон их по возможности игнорировал. При том, что довелось ему претерпеть, судьба, по глубокому его убеждению, обошлась с ним по-божески, не наслав ничего посерьёзнее.

Не часто выдавались у него свободные минуты: работы у члена Конгресса общины всегда полно. Но работой тяготился Саймон менее всего, ибо она более всего утверждала его отношение к себе как к имеющей смысл существовать части окружающего мира. И это было главным.

Поднявшись на четвёртый этаж, он позвонил в угловую дверь. Отворил сын.

– Извини, задержался, – Саймон протянул ему округлый бумажный свёрток и кивнул в сторон у кухни.

Сын с деланным удивлением покачал головой и удалился. Саймон пристроил плащ на вешалке и, оценив себя в большом зеркале, прошёл в неброско обставленную дорогой мебелью гостиную.

– Ты что, один, Филипп? – спросил он громко.

– Да! – отозвался сын. – Вчера отправил своих на Кипр. Тёща всё горела желанием, чтобы мальчики у неё пожили. Боюсь, оно у неё скоро пройдёт. Есть будешь?

– Нет, – Саймон опустился в кресло, – я ужинал.

Филипп появился в комнате, поставил на инкрустированный столик бутылку принесённого отцом сухого вина. Достал из бара бокалы. Согнал с кресла кота, сел напротив. Саймон ослабил узел галстука и с сожалением произнёс:

– Когда-то мы в последний раз собирались посидеть просто так?..

– Да, давненько… Мама, кажется, ещё была жива. Но понимаешь, отец, боюсь, просто так и сегодня у нас не получится. – Филипп виновато улыбнулся.

– Может, дела пока оставим? – предложил Саймон.

– Да лучше с этим не тянуть…

– С чем?

Филипп отставил бокал, медленно потерев ладони, спросил:

– Слушай, ты хорошо помнишь Урию Рубина?

– Рубина? – удивлённо переспросил Саймон. – Ну, в общем-то, да.

– Можешь описать мне его? Как человека. Ты не волнуйся, моя квартира не прослушивается.

– Зачем тебе это, Филипп?

– Объясню чуть позже.

– Ну, знаешь, – пожав плечами, начал Саймон несколько неуверенно, растягивая слова, – Рубин ведал у нас финансами. Кого угодно на такую должность не назначат. Характер, конечно, не сахар был. Но мы с ним дружили. Да, дружили. Он и дома у нас бывал, когда мы переехали в Иерусалим. Может, помнишь?

Филипп отрицательно покачал головой.

– Понимаешь, – продолжал Саймон, – я ничего не имею против Никандра, но вот он никогда слова не сказал в пику Фотию. А Урия иной раз… Видишь ли, Фотий умнейший был человек, но всякий скорее сядет на полированный стул, нежели на шероховатый табурет, пусть он и крепче. Поэтому-то Никандр, а не Урия стал правой рукой Пастыря. Рубин, тот компромиссов не признавал. Ни в чём. И когда всё это случилось, очень трудно было поверить. Очень трудно.

– Но ты поверил, вы поверили? Были ведь доказательства, да?

– Были. – Саймон перевёл взгляд в дальний угол комнаты. – Как раз во время процесса над Фотием в газетах появились материалы, свидетельствующие против Рубина. И в это же время на его имя перевели в банк хорошую сумму. Как-то так вышло, что в народе быстро поверили обвинениям против него. Он, ясно, сильно переживал, но почему-то ничего не предпринял, чтобы защитить себя. Наоборот, порвал со всеми связи. И когда после казни Фотия мы, все кто был к нему близок, собрались вместе, Урии с нами не было. Его просто не могли найти. Получилось, что при обсуждении этого дела взяла верх презумпция виновности. Нечем было доказать ложность обвинений. Ниакндр тогда так и сказал: «У меня нет оснований не верить». А вы, мол, сами думайте. Стали голосовать. Было нас десять человек. Пятеро оказалось за признание Урии предателем. Остальные воздержались. В их числе я и Никандр.