Бен-Гур
Шрифт:
Проход привел к закрытой двери, перед которой он помедлил. Широкие створки начали раскрываться сами, без скрипа или звуков чьего-либо участия. Загадочность движения была забыта перед открывшимся видом.
Стоя в тени прохода и глядя сквозь открытую дверь, он видел атриум римского дома, просторный и богатый до сказочного великолепия.
Невозможно было определить, насколько велико помещение, столь совершенны его пропорции; его глубина уходила в перспективу, чего обычно нельзя сказать о закрытом объеме. Когда он остановился, чтобы осмотреться, и взглянул на пол, оказалось, что стоит на груди Леды, ласкаемой лебедем; переведя взгляд, он обнаружил, что весь пол покрыт мозаичными мифологическими сюжетами. На полу стояли табуреты и стулья, каждый — произведение искусства; столы с богатой резьбой и повсюду — соблазняющие
Все еще в своем мечтательном настроении, Бен-Гур осматривался и ждал. Его не обижала неожиданная задержка; когда Ира будет готова, она придет или пришлет слугу. В любом хорошем римском доме атриум служил приемной для гостей.
Дважды, трижды обошел он помещение. Каждый раз, останавливаясь под отверстием в крыше и устремляя взгляд в прозрачную глубину неба, прислонясь к колонне, он изучал игру света и тени и их эффекты: то вуаль, уменьшающая размеры предметов, то сияние, увеличивающее их… однако никто не приходил. Время или, вернее, его течение стало действовать на Бен-Гура, и он спрашивал себя, почему Ира так задерживается. Он снова обвел взглядом фигуры на полу, но уже без удовольствия первого осмотра. Он часто замирал, прислушиваясь: нетерпение придавало некоторую лихорадочность настрою, затем пришло беспокойство и осознание неестественной тишины, породившее, в свою очередь, подозрительность. Однако он отогнал это чувство, говоря себе с улыбкой: «Она накладывает последний штрих на веки или готовит венок для меня; сейчас она придет, еще более прекрасная благодаря ожиданию».
Он сел, чтобы рассмотреть канделябр — бронзовый постамент на роликах, покрытый филигранью; с одной стороны — столб, с другой — алтарь и фигура жрицы; светильники на тонких цепочках, свисающих с пальмовых ветвей, — чудо красоты. Но тишина не давала покоя: он слушал, разглядывая канделябр, слушал, но не слышал ни звука, дворец, похоже был безжизнен, как склеп.
Быть может, ошибка? Нет, гонец пришел от египтянки, а это — дворец Идерна. Он вспомнил, как загадочно отворилась дверь, как бесшумно и независимо от него. Нужно проверить!
Он подошел к двери. Как ни легки были шаги, звук их казался громким и грубым, и Бен-Гур вздрогнул. Он начинал нервничать. Хитроумный римский замок противостоял первой попытке открыть его, и второй тоже. Кровь похолодела в его щеках, он налег изо всех сил — напрасно — дверь даже не дрогнула. Чувство опасности охватило его, и мгновение он стоял в нерешительности.
Кто в Антиохе имел основания причинить ему хоть какой-нибудь вред?
Мессала!
И этот дворец Идерна? Он видел Египет в вестибюле, Афины в снежном портике, но здесь, в атриуме, был Рим; все вокруг говорило о владельце-римлянине. Правда, здание находилось в гуще городской толчеи — слишком публичное место для покушения; но именно это и могло привлечь дерзкий гений врага. Атриум претерпел изменение, при всей своей элегантности и красоте он был не более, чем ловушкой.
Справа и слева было много дверей, ведущих, несомненно, в спальни; Бен-Гур проверил и убедился, что все они надежно заперты. Кто-нибудь может прийти на стук… Стыдясь шуметь, он подошел к ложу и лег, стараясь осмыслить странную ситуацию.
Ясно, что его заманили в ловушку, но зачем? И кто? Если это работа Мессалы!.. Он сел, огляделся и улыбнулся вызывающе. Оружие — на каждом столе. Только птицы умирают от голода в золотых клетках; ему же каждое ложе послужит тараном, а он силен, да и отчаяние придает силы.
Сам Мессала прийти не может. Он никогда больше не сможет ходить; он теперь калека, как Симонид. Но он может
двигать другими. И где не найдется людей, которыми он мог бы двигать? Бен-Гур встал и снова попробовал дверь. Он крикнул, но сам испугался эха. Тогда, набравшись, сколько мог, терпения и спокойствия, он решил подождать, прежде чем пытаться вырваться.В таком положении тревога приливает и отливает от мозга, давая периоды передышки. Через некоторое время — он не смог бы сказать, через какое — Бен-Гур пришел к выводу, что все это — недоразумение или ошибка. Дворец принадлежит кому-то; его должны обслуживать; рано или поздно кто-то придет — нужно только подождать до вечера… в крайнем случае до ночи. Терпение!
Придя к такому заключению, он принялся ждать. Прошло полчаса — гораздо больше для Бен-Гура — когда дверь, впустившая его, открылась и сразу закрылась так же бесшумно, как в первый раз, что осталось совершенно незамеченным им.
В это время он сидел в дальнем конце комнаты. Звук шагов заставил его вздрогнуть.
«Наконец она пришла», — подумал он с облегчением и радостью и встал.
Шаги были тяжелыми и сопровождались стуком и скрипом грубых сандалий. Между ним и дверью стояли золоченые колонны, он тихо приблизился и прильнул к одной из них. Вот донеслись голоса — мужские — один грубый и гортанный. Слов он не понимал, так как язык не принадлежал ни Востоку, ни югу Европы.
Бегло осмотревшись, незнакомцы двинулись влево и вошли в поле зрения Бен-Гура — два человека, один очень широкий в кости, оба высокие и оба в коротких туниках. Они не производили впечатления хозяев дома или здешних слуг. Все здесь казалось чудесным для них, все, что привлекало внимание, они ощупывали. Это были грубые животные, чье присутствие оскверняло дворец. В то же время ленивая самоуверенность, с которой они двигались, указывала на некое право или дело. Если дело, то к кому?
Оживленно болтая, они шатались по атриуму, постепенно приближаясь к колонне, из-за которой наблюдал Бен-Гур. Чуть в стороне, в луче солнца, стояла статуя, которая привлекла их внимание. Рассматривая ее, они сами вышли на яркий солнечный свет.
Загадочность, окружавшая все здесь, заставляла Бен-Гура нервничать, и теперь, когда в высоком силаче он узнал северянина, с которым был знаком в Риме и который день назад был увенчан как победитель в кулачном бое, когда он увидел лицо этого человека, покрытое шрамами многих схваток и искаженное следами жестоких страстей, когда он рассмотрел обнаженные члены, являвшие чудо силы и тренированности, плечи геркулесовой ширины, мысль о личной опасности морозом пробежала по венам. Верный инстинкт подсказал, что обстоятельства слишком способствовали убийству, чтобы сложиться случайно. Это наемные убийцы, и пришли за ним. Он перевел взгляд на товарища северянина — молодой, черноглазый, черноволосый, похожий на еврея. Отметил также, что на обоих костюмы, какие профессионалы этого рода надевают на арену. Сопоставив все обстоятельства, Бен-Гур не мог более сомневаться: его заманили во дворец со специальной целью. В этом уединенном месте, без надежды на помощь, он должен был умереть.
Не зная, что предпринять, он переводил взгляд с одного на другого, а тем временем в его мозгу происходило то чудо, когда в минуту смертельной опасности собственная жизнь предстает перед человеком, будто увиденная со стороны. Бен-Гур вдруг понял, что вступил в новую жизнь, которая отличалась от прежней в следующем: прежде он бывал жертвой насилия, а отныне становился нападающей стороной. Только вчера он нашел свою первую жертву! У христианской натуры это вызвало бы раскаяние и слабость, но дух Бен-Гура был воспитан учением первого законодателя, а не последнего и величайшего. То, что он сделал с Мессалой, было карой, а не преступлением. По воле Господа он одержал победу, и теперь это придало ему веры — ставшей источником реальных сил, особенно в минуту опасности.
Но это не все. Новая жизнь заключалась в миссии, святой, как свят грядущий Царь, и непобедимой, как непобедимо Его шествие, — в миссии, где сила законна постольку, поскольку применение ее неизбежно. Так ему ли, стоящему на пороге столь великих испытаний, бояться сейчас?
Он снял кушак, обнажил голову, сбросил белое еврейское одеяние и шагнул вперед, оставшись в нижней тунике, вроде тех, что были на врагах. Он был готов телом и духом. Скрестив руки на груди, он прислонился спиной к колонне и спокойно ждал.