Чтение онлайн

— Нет! Ну, надо же!.. То к вождю подползал со страхом, то теперь во владыках ковыряется, нахал малолетний!.. Ты, может, и богов уже по карманам рассовал?!

— Па!… Ну, успокойся ты!.. Я тебе сказал, ты походи, посмотри, а мы все твои советы выслушаем…. А ты меня же и обзываешь за что-то!.. Разве я чего плохого хочу?.. Почему мы всегда с тобой кусаемся в разговоре?..

— Сам не знаю, сынок… Может, это ревность отцовская… Когда ребёнок начинает меня обгонять, обидно, что ли?…. А, может, наоборот, страх, что он себе рёбра отобьёт, плакать будет, скулить от боли…

— Много я у тебя скулил?

— А

то, ты помнишь?.. Всякое было… Чего это прозвенело?!

— Гонг утренний!.. Утро началось, дежурный часы пустил… я и забыл… Ты же это не видел вчера… Пошли?.. Пока наши бока давят?

— Пошли… Только одежда сохнет где-то…

— Тебе давно уж всё новое лежит… Даже с нашивками… Пошли…

— И кто же я, в ваших нашивках?

— Как и был, мэтр… Только битвы твои не нашиты…

— А у тебя?

— А у меня — вот, на рукаве…

— И что эти полоски…

— Каждая полоса — схватка. Или битва. Если участвовал…

— Тогда у меня и рукава не хватит, придётся на штаны нашивать… Ладно, давай, чего ты тут приготовил… Такое же, как у вас… Добротно… А башмаки?.. Без копыта?

— Копыто гремит сильно… И камней у нас не так много, а бегать легче, давай, обувай, пошли, возится, как девушка…

— Ну, интересно же, куда ты спешишь… Ничего, удобно… Всё… Топай… А если тебя искать будут?

— Я сейчас скажу, ребята в штаб передадут…

— Кому ты скажешь?

— Часовому!

— ???

— Ну, вон, на входе часовой стоит, ты что, не видишь, что ли?!

— Почти не видно в стене… Он, что?.. И ночью стоял?

— Па! Ну я же начальник южного гарнизона и южной армии! Что же, ко мне всякий с улицы прийти может, что ли?

— А если их несколько? Если отряд?..

— Ну, ты даёшь!.. Дверь закрыта, часовой защищён, в дом запросто не войдёшь! Чего тебе не так?

— А если его камнем? Или кинжалом?..

— Отец! Ты достал!.. Ну, попробуй… Привет, брат!.. Па! Чего ждёшь?.. Ну, давай, давай, бей сильнее!.. Всё в порядке, брат?

— Всё нормально, командир… А чего это он?

— Проверяет твою защиту… Ладно, открывай… Передай в штаб, я буду в мастерских, потом к ним загляну…

— Понял, доложить. Открываю.

— Па, пошли… Да, пойдём же, не сломаешь…

— Ничего не понял…

— Ты не первый, поверь…

— И, что же он, бедолага, всю ночь стоит?

— Па, всё, как на обычной сторожевой службе… Трое стоят через метку, двое спят, как в любом гарнизоне…

— А что он передаст?

— В штаб сообщит, что я ушел…

— Крысу, что ли пустит?

— Нет, другим способом… Там девчонка сидит, она передаст…

— Так бы и сказал, что бегом…

— Эх ты и упрямый!.. Да никто не побежит, просто передаст… Снег кончился… Не холодно тебе?

— Поговори ещё, малявка!…. Ну! Привёл!.. И чего там мотается?

— Мается, мотается, так и называется… Это маятник… Качается всегда одинаково, крутит вон те дротики… Определяет время… Даже когда Сияющий спит…

— Это оно звенело?

— Да… Вот кончик сюда подойдёт, прозвонит один раз, потом два, и так до самой ночи…

— И какая польза от твоего звона?

— На первый встают повара, на второй все наряды, на третий все, кроме пришедших с ночной… Вся наша жизнь по этим звонам, чтобы никакой путаницы не было…

— А световых меток нет, что ли?

— А

где ты их возьмёшь вечером? Или в непогоду?.. Почему ты всё время споришь?… Конечно, спать можно и без часов… Без этого механизма… Но, ведь, с ним удобнее!.. А ты всё ругаешь…

— Ладно, не буду… Да не злись ты… Ну, характер такой… А бараки где?

— Вон там, крыши торчат… Что ещё не так?

— Ну, вот, теперь ты завёлся… Сказал же, не буду!..

Но бурчал он и сегодня и во все следующие дни. Быстро привык к бою часов и знал досконально распорядок жизни в городке, но спорил по каждому мелкому поводу, брюзжал, ругался, и мне, порою, хотелось бросить наши утренние прогулки. За годы свободы я уже привык сам принимать решения и тирания родного и любимого ирита доводила иногда до бешенства. Только, именно его, одного на всём свете, я не мог просто взять и послать подальше! Его и мать!

Но мама, не советуясь, сама окунулась в суету чисто женских дел, ни с кем не пререкалась, и незаметно взяла весь дом в свои руки. Ей с удовольствием подчинялись служанки, на её голову спихнули все неприятные обязанности бытового плана и в замке стало уютнее, чище, хотя и непривычно, особенно, когда мне пришлось учиться разуваться на входе и чувствовать даже некоторую ущемлённость от этой бабьей дисциплины…

С отцом оказалось сложнее. Мы за несколько дней обошли с ним все закоулки городка. Посмотрели мастерские, штабели обожженых глиняных труб, ровных, как снаряды, с утоньшением на торце для соединения в гирлянды. Тихо гудели печи, два хассана загружали глину в формы и потом аккуратно ставили гильзы на просушку. Верёвочный конвейер поскрипывал от движения небольших корзин, катившихся по каменным колёсам… Снизу поступал бесконечный поток глины.

Сбегали на переговорный пункт, прятавшийся в секретных подземных пещерах. Святая-святых нашей границы, и отец долго не мог поверить, что звук удара по натянутой коже отсюда за несколько вздохов добегает до скрытого на вражеской территории слухача… Пришлось разрешить ему самому настучать нечто своё, неразборчивое, а потом эту же самую абракадабру озвучить в замке, в моём личном штабе. Не поверил… Решил, что это подвох…

Привёл мать и она следила, чтобы мы не выходили из связной комнаты. Матери не стали говорить о смысле проверки, так что она недоумённо дождалась, пока он, озабоченный сбегал в замок и вернулся, чтобы узнать от неё, что мы сидели смирно, никуда не отлучаясь. Жене он верил как себе! А мне, видимо, не совсем… А в связь поверил!

Кузница ошарашила грохотом, обдала жаром, поразила громадным количеством готовых колючих решеток, непонятных деталей, голыми телами и азартом работы. После получения в столице железа, работа шла и днём и ночью, несколько печей разогревали заготовки, Кузнец с Мастером тихо звякали мелкими инструментами на тонких операциях, а на ковке, играя мышцами, трудились потные ребята — подмастерья, меняясь по-очереди. Иногда они и спали тут же, в ужасном шуме, на топчанах, покрытых шкурами.

На стрельбище только с десятого раза отец убедился, что нет никакого колдовства в том, что толстая стрела из усиленного хассанского тхарата, намертво закрепленного на окованном ложе, способна пробить любой кожаный панцирь на расстоянии ста шагов, то есть трёх — четырёх предельных дальностей для пращи.