Чтение онлайн

Карл писал Скотту в письме, как сделать BASE-прыжки как можно более безопасными. Жаль только, что во всей Европе было только десять бейсеров и непросто было найти кого-то, кто мог предложить подходящие объекты для прыжков. Не было какого-то справочника, откуда можно было бы узнать о других бейсерах, и Интернет еще не был изобретен. Однажды вечером, прочтя одно из писем Карла, Скотт рассказал мне, почему его перевернуло на спину в первых двух прыжках с Тролльвеггена. Он прыгал со скалы так же, как из самолета: головой вперёд. Карл написал, что в BASE-прыжках при отделении голову надо поднимать вверх, а вперёд выставлять грудь. Письмо кончалось фразой: «Иначе ты рискуешь перевернуться на спину». Я сказал Скотту, что ему крупно повезло. Он рассмеялся и ответил, что не привык искать лёгких путей, но обещал быть в будущем осторожнее.

Скотт работал на Ива Сен-Лорана больше года,

почти два, но все еще не нашел постоянного места в компании. Он старался найти там интересную работу и в результате постоянно переходил из одного отдела в другой. Он начал как помощник заместителя директора по маркетингу, а затем через короткое время перешёл в отдел духов. Наконец он понял, что здесь у него нет реального будущего. Не помогало и то, что он был личным другом Ива. Он не вписывался в богатый, истеричный, шизофреничный мир моды. Несмотря на это, Ив часто приглашал его на обед к себе в квартиру на Рю Бабилон в Седьмом районе. За кулисами мира моды ходил злобный слух, что Скотт был новым любовником Ива. Таблоиды часто критикуются за то, что распространяют ложные слухи, но собственные трепачи мира моды сплетничают не меньше. Если бы я лично не знал Скотта, то, возможно, верил бы им. Он жил в квартире, принадлежащей Иву Сен-Лорану, и за неё платила компания. Однажды Ив пригласил его на Рождество в свой летний дворец в Марракеше, а в другой раз он провел несколько уикэндов в одном из домов Ива в Довилле на побережье Нормандии. Красивые коллажи с подписью YSL, которые я видел на стенах квартиры Скотта, Ив сделал сам из цветного картона. Я думаю, что Скотт был одним из немногих, которые относились к Иву как к обычному человеку, и за это Ив его ценил. Вокруг него было полно людей, которые делали все возможное, только чтобы он их заметил. Скотт говорил, что Ив никогда не знал, кто из его окружения был честным, а кто только притворялся таким. Люди даже начинали коситься на Скотта, потому что Ив проводил так много времени в его компании.

Ситуация была невыносимой. Больше всего Скотт хотел жить обычной жизнью. Он устал от постоянных вечеринок, которые не приносили ничего хорошего, а только боли в голове и желудке. И в октябре 1983 года Скотт распрощался с миром моды.

Он решил месяц отдохнуть и посвятить его живописи и изучению итальянского языка. Как художник он в основном занимался бумажными коллажами, но также писал акварелью красивые картины, изображающие различные виды Парижа. Студией служил пол спальни. Скотт купил курс обучения итальянскому языку, куда входили учебник и три магнитофонных кассеты. Учебником он не очень пользовался, но с помощью кассет скоро заговорил на приличном итальянском языке, хотя и, как все отмечали, с жёстким американским акцентом.

Мы со Скоттом очень подружились. У нас оказалось много общего, одинаковые привычки, как хорошие, так и плохие. Постепенно я понял, каков настоящий Скотт: парень в ужасно изношенных джинсах с банкой холодного пива, желательно китайского «Циндао», и банджо. Без банджо Скотт не был Скоттом. Он играл на нём с пятнадцати лет и достиг весьма высокого уровня. Стоило мне попробовать следовать взглядом за его пальцами, когда они быстро бегали по струнам, как у меня начинала кружиться голова. Игра на банджо была для него способом расслабиться. Сидя в своём любимом месте на большой кровати, он мог играть несколько часов. Он часто играл для меня и затем спрашивал моего мнения. В исполнении Скотта я впервые услышал музыку в стиле блюграсс, которая для моего уха была смесью кантри и рока. Жаль только, что я вряд ли мог в полной мере оценить музыку и мастерство Скотта, поскольку мало в этом понимаю.

Однажды вечером, когда я в очередной раз после долгого рабочего дня на складе зашёл к нему, он приветствовал меня банкой холодного «Циндао» и словами: «Входи, я тебе кое-что покажу». Одна из стен в его квартире была сплошь заполнена открытками, фотографиями, маленькими сувенирами и эмблемами. Он указал на открытку с небоскребом, который мне показался знакомым, и спросил: «Ну, что ты думаешь?» Я ответил, что здание внушительное и почти что красивое, а вообще — небоскреб как небоскреб. Он перевернул открытку и показал, что там написано: «Hauteur, 210 m» (Высота 210 метров). Тут меня осенило: он предлагает прыгнуть оттуда!

Башня Монпарнас была в 15 минутах ходьбы от квартиры Скотта. Каждый, кто был в Париже, видел эту башню, которая вместе с башней Эйфеля возвышается над парижским горизонтом. И Скотт обдумывал прыжок с этого здания! Я легко мог снова отказаться, как в случае с Тролльвеггеном. Я просто не чувствовал себя внутренне готовым к такому опасному прыжку, который мог стать для меня последним.

Это казалось немного чересчур. Но прыжок Скотта надо было организовать и спланировать, и здесь я был рад помочь, чем смогу.

Примерно тогда, когда Скотт начал готовиться к этому приключению, я наконец сменил работу. Три месяца, которые мне надо было отработать в «Инструмента Гамбро», к моему огромному облегчению, прошли. Работа была выматывающей и скучной, а добираться до неё долго. Если в ней и было что-то полезное, так это то, что я теперь точно знал, как трудна жизнь складского рабочего. В последний день мои товарищи по работе устроили маленькую прощальную вечеринку. Мы стали хорошими друзьями, и они хотели сказать «до свидания» на свой лад. Они выставили пиво и вручили мне какой-то подарок. Открыв пакет в автобусе на пути в Париж, я немного удивился; в оберточную бумагу был тщательно завёрнут мужской журнал, обложку которого я счёл очень вульгарной. К подарку была приложена бумажка со словами: «Только так ты не забудешь французскую культуру». Бумажка была подписана всеми работниками склада.

Теперь пора было устраиваться в фирму «Фаси», откуда я получил второй положительный ответ, когда искал работу. Мой первый день в этой фирме оказался многообещающим. Я был принят в помощники к симпатичной молодой подвижной женщине по имени Ильфа Бертельсон, отвечавшей за финансы «Фаси». Ильфа была шведкой и жила во Франции уже десять лет. Она была больше похожа на француженку, чем на шведку: много жестикулировала, часто повышала голос, была очень проста в общении, а на работу приходила поздно. Моя работа была в том, чтобы обеспечивать её статистикой продаж, диаграммами и разными другими бумагами с информацией, нужной ей для работы. Сотрудники приняли меня хорошо, и я сразу почувствовал себя своим. Штаб-квартира «Фаси» находилась в Коломбэ, северо-западном пригороде Парижа. На дорогу туда у меня уходило чуть больше часа, что тоже было лучше, чем раньше, так как на склад «Гамбро» я добирался полтора часа. Однако появлялись трудности с жильём, поскольку «Гамбро» предоставляла мне мою каморку и теперь я должен был её освободить.

И вот однажды рано утром моё жилище устроило мне прощальный сюрприз. Меня разбудил какой-то громкий звук, сопровождаемый плеском льющейся воды. Я выпрыгнул из кровати и проверил «ванную». Водяная труба развалилась надвое, видимо, от старости, и вода мощным потоком лилась на пол. Я напрасно пытался заткнуть трубу полотенцами и тряпками. После нескольких минут этого занятия раздался стук в дверь: соседи. Вода уже капала с потолка их спальни, и они пришли поинтересоваться, какого чёрта тут делается. Я побежал за помощью вниз к домовладелице, с которой не разговаривал с тех пор, как здесь поселился. Она посмотрела на меня с таким же презрением, как и в день приезда, и выразила сомнение, в своём ли я уме, что разбудил ее воскресным утром в шесть часов. Внезапно появился какой-то верзила и представился её мужем. После долгих просьб он согласился посмотреть на мою аварию. Разумеется, и кровать и шкаф к этому времени плавали в воде. Он каким-то образом остановил течь и отправился досыпать.

Я не чувствовал за собой никакой вины, тем более что всё равно уже собирал пожитки. Беспокоило то, где я теперь буду жить. Скотт не возражал приютить меня на некоторое время, но рано или поздно я должен буду найти собственную крышу над головой. Однако тут мне повезло. У друга Скотта была комната, которую он мог бы сдавать, в Пятнадцатом районе на Рю Периньон, 15. Я посмотрел на карту Парижа и, к своему удивлению, обнаружил, что эта улица только в нескольких кварталах от квартиры Скотта. Я выбежал на улицу, поймал такси, встретился с владельцем и, договорившись об арендной плате, уже к ночи получил ключи от квартиры.

В первую ночь мне казалось, что я остановился в роскошной гостинице. Комната оказалась не намного больше, чем моя предыдущая, но неизмеримо лучше. Мебель была чистой, без царапинки, а на середине комнаты красовалась ванна. Я никогда не видел ничего подобного и решил, что тот, кто её там установил, был в стельку пьян. Но теперь я мог мыться, когда хочу, и не ходить для этого четыре раза в неделю на вокзал. Комната была на втором этаже, из окна открывался вид на некое заведение, занимающееся химчисткой одежды. Более важным было то, что совсем рядом с этим окном проходила водосточная труба. Это могло бы пригодиться, если бы я захлопнул дверь, забыв ключи, и я решил всегда оставлять окно приоткрытым. Я имел некоторый опыт лазания по водосточным трубам, и получалось у меня это весьма неплохо. Арендная плата в 700 франков в месяц была невелика по сравнению со средней по Парижу, которая составляла приблизительно 1100 франков для комнаты без душа.