Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Фу, - морщит она нос, - это будет совсем по-дебильному.
– Почему это? – делаю я обиженный вид.
Дашка опять смотрит на меня внимательно, почти придирчиво, скрещивает на груди руки, щурится, нарочито глубоко вздыхает.
– Ты не человек, ты… давай, назовем это «спас меня», ты старше меня… на сколько? Лет на пятнадцать? У тебя явно темное прошлое и не менее темное настоящее, полно скелетов в сундуках и шкафах, куча денег. Все шаблоны собрали?
Я смеюсь. Коротко и отрывисто.
– Не знаю, Дашка, возможно… - качаю головой, все еще улыбаясь.
– Знаешь, а ведь не все… - она закусывает нижнюю губу, и снова разглядывает меня несколько секунд в полной тишине. Я жду, потому
– Господи, Дашка…
– Погоди, я придумала, - широко улыбается девчонка, в глазах горит озорство и гордость собой. – Ты мой сводный брат и учитель… физики в одном лице. Физику я ни хрена не понимаю, поэтому как-то останусь позаниматься дополнительно, потом еще раз и еще, а ты ж тако-о-ой красивы-ы-ый, - мерзко тянет девчонка, - что аж сил моих нет, я буду страдать и мучиться, и ты будешь страдать и мучиться.
– Почему?
– Ну мы же типа брат с сестрой и пофиг, что не родные. В общем, страдать будем месяц или два, а потом бам, - она хлопает в ладоши, звонко, громко, - чуйства, запретный трах в раздевалке, кабинете или лаборантской, все дела. А уже потом ты меня украдешь и заставишь силой или обманом выйти за тебя, и обязательно надо будет, чтобы меня у тебя украли как-нибудь. Эти твои скелеты из шкафов и сундуков, и чтобы ты меня обязательно спас. Лишился какой-нибудь части тела, кроме члена, конечно, а то как мы потом детей делать будем, тройню сразу, но спасти героически должен.
– Ужас какой, Дашка, я передумал, - кривлюсь, - не надо в меня влюбляться. Влюбись в кого-нибудь другого, потому что столько драмы мне не вынести. Я самоубьюсь. Еще после траха в лаборантской.
– Вот и я говорю «фу», - снова хохочет Дашка. А я стою и смотрю на нее, улыбаюсь, потому что у этой девчонки не пойми что творится в голове, потому что она взрослая, хоть и маленькая еще, потому что она заставляет меня улыбаться, потому что может все вывернуть вот так, потому что относится ко мне как к другу, потому что не знает, кто я, и еще тысяча таких вот потому что.
А потом Дашка поправляет лямки рюкзака, машет мне рукой и бежит, перепрыгивая через лужи, в школу. А я разворачиваюсь и чешу назад, к ее дому, к тому месту, где оставил тачку.
Дашка…
Завтра надо будет вместо «Малинового поцелуя» принести ее любимый «Шоколад».
Я выруливаю из двора, косясь на окна старой хрущевки, давлю педаль в пол и еду домой. Мне надо поспать, потому что очередной придурок вляпался в очередное дерьмо и без меня никак с ним не справится.
Отказать я не мог, плата за мою помощь обещает быть очень сладкой.
Квартира встречает тишиной и пустотой. Блаженной тишиной и блаженной пустотой. Душ расслабляет мышцы, полстакана виски – мозги. А потом я валюсь спать, так и не удосужившись разобрать кровать, зато не забыв поставить будильник. Вечером мне надо заглянуть к одной старой знакомой. Так надо, что аж улыбаться тянет.
Поэтому в шесть я давлю на звонок возле двери с номером девять. Обычная дверь, обычная хрущевка, обычный спальный район. Вот только обитатель не совсем обычный.
Дверь открывается с легким щелчком, и на пороге замирает Мизуки, она кутается в шаль, на ногах шерстяные носки, смотрит хмуро, щурит и без того раскосые глаза, поджимает неестественно красные губы.
– Шелкопряд, - шипит рассерженной кошкой, стягивая у горла серый пушистый платок.
Никак, оренбургский…
Мысль заставляет улыбнуться. Что может быть страннее, чем японская ведьма в оренбургском платке? Но улыбка моя ведьме явно не нравится. Заставляет хмуриться еще больше.
– Зачем пришел, выродок? –
плюется ведьма. Плюется не со зла, со страха. Продолжая стоять в проеме, пытаясь держать оборону.Они даже смешные иногда. Эти ведьмы.
Я делаю шаг, заставляя девушку отступить, закрываю за собой дверь, еще шире растягиваю губы.
Она вздрагивает от щелчка замка, переступает с ноги на ногу, отводит черные глаза. Потому что понимает, что меня этим не напугать, как и распущенными волосами, что живут будто своей жизнью, извиваются змеями, скользят по ее щекам и плечам. Их танец вокруг колдуньи почти красив, почти завораживает и гипнотизирует. Очень похоже на искусство. Но мне некогда, и это я уже видел.
– Ты прицепила дух страха к этому парню? – я достаю из кармана мобильник, нахожу фотку, разворачиваю экраном к Мизуки. Вопрос этот задаю просто, чтобы задать, без особой цели. Я знаю, что это она, больше некому. Да и весь ее вид говорит в пользу моей догадки: бледнее, чем обычно, синяя сетка вен на прозрачной коже шеи, покрасневшие глаза, кровавые губы. Недавно прицепила, и недели не прошло.
– Это просто бизнес, Шелкопряд, - скрещивает Мизуки руки на груди, отступая от меня еще на шаг, вжимаясь спиной в стену. – Такой же, как у тебя. Мне заплатили, я прицепила.
Вены проступают не только на шее, но и на лице, руках. Подозреваю, что и на всем теле. Они вздутые, крупные. Я почти слышу, как пульсирует внутри кровь. Красная, как губы ведьмы.
– Прекрасно. Мне надо, чтобы сняла.
– Как ты себе это представляешь? – вздергивает она тонкую, точеную бровь. В ведьме нет совершенно ничего от растиражированных японских школьниц, гейш или, на худой конец, просто молоденьких азиаток. Она холодная, красивая и ненастоящая. Пластика творит чудеса даже с лицом ведьмы. Даже с лицом японской ведьмы. И все станет еще хуже, как только Мизуки начнет призыв.
– Я? Никак, - пожимаю плечами, проходя мимо девушки на кухню. Японка остается стоять в коридоре. – Давай же, Мизуки. Не заставляй ждать, мое время тебе не по карману.
– Ты не понимаешь, - хозяйка квартиры осторожно заходит следом за мной, замирает на пороге, не решаясь сделать следующий шаг. Ее страх дразнит ноздри. Он сладкий, этот страх, тягучий. – Чтобы убить бурубуру, его надо напугать, а я не знаю, что может напугать именно этого.
– Ты не поняла, - качаю головой, проводя пальцем по аквариуму с ее ручной змеей. Гадюка вжимается в угол и шипит, прям как ее хозяйка, нервно бьет хвостом, сверкает в электрическом свете ее чешуя, блестят глаза. – Мне не нужно, чтобы ты его убивала, мне нужно, чтобы ты его призвала и загнала сюда, - я расстегиваю сумку, достаю из нее терракотовую урну с каменной крышкой. Она не похожа на обычную урну: слишком простая, без орнаментов и узоров, без иероглифов и насечек. Просто урна. С просто крышкой.
Мизуки бледнеет еще сильнее. Трясутся руки, ее змея шипит без остановки. Но обе не двигаются с места. И мне на короткий миг становится даже интересно, чего именно ведьма боится больше: меня или вещицы на столе.
– Мизуки, ты снова тратишь мое время. Я ведь могу и разозлиться или, еще хуже, начать скучать. Мне нужен этот дух. И ты его призовешь.
– Я…
– Мизуки, - я хмурюсь, позволяю раздражению просочиться в голос, позволяю почувствовать его в воздухе. На этой тесной кухне. Старой кухне старой японской ведьмы. А так и не скажешь. Обычная кухня: затасканная мебель из опилок, выкрашенная в серо-сизый цвет, обычная посуда, относительно новая техника, плоский маленький телек над столом, цветы на подоконнике – свежие пионы в вазе. И японка на первый взгляд тоже вполне себе обычная. Невысокая, тонкая, светлокожая. Наверное, даже красивая, для тех, кто любит такую красоту. Этакая неприступная королева.