Бар «Безнадега»
Шрифт:
– В «Безнадеге»?
– В «Безнадеге», - кивает коротко. – Я теперь ничей, Эли. Не их, не Его, не иной. Мне нашлось место только среди людей, только среди звона бутылок и крика чужих желаний.
Я не хочу спрашивать, но не спросить не могу. Потому что не верю, что Аарон не понимает, что оценивает свои силы предвзято, что…
– Ты веришь, что искупишь?
– Конечно, нет, - усмехается Зарецкий. – У нефилимов не получается получить искупление, что говорить о ком-то вроде меня? Но в целом, если отбросить частности, меня все устраивает. Я вроде как нейтральный.
– Ты читаешь чужие желания…
– Потому что, когда стоял над всеми теми, над кем стоял, занимался, по сути, тем же. Самое страшное наказание - видеть, почти держать в руках то, чего желаешь больше всего на свете, и не иметь возможности получить это: ребенка, деньги, власть, Ducatti или чертов старый альбом с пожелтевшими фотографиями родителей.
– А если они не знают, чего хотят на самом деле? – вопрос вырывается шепотом.
– Знают, Лис. Всегда знают, даже если не осознают своих желаний. Как Кукла. Она поняла только, когда ты спросила ее в лоб, но хотела всегда: быть нужной, полезной, слышать «спасибо». Ты часто слышишь «спасибо», Лис?
– Почти никогда, - качаю головой. – Я собиратель не потому, что хочу что-то получить, я собиратель, потому что… собиратель, - пожимаю плечами. Формулировка получилась кривой, но судя по тому, как Аарон теснее прижимает меня к себе, он все понял и другого объяснения ему не надо. Не уверена, что нужно было и это. Его опыт, знания… пугают, порождают детские и глупые вопросы в моей голове. Что-то из серии: «насколько со мной все не так, раз Зарецкий сейчас здесь, раз носится со мной?»
– Ну вот и я… хозяин «Безнадеги» не потому что хочу что-то получить, а потому что просто хозяин «Безнадеги». Так бывает, - его очередь пожимать плечами. – Порой мне даже нравится, временами бесит, временами угнетает.
– В том баре твоя суть? Часть…
– Меня, - не дает Зарецкий договорить. – Ага. Чтобы не расхерачить нечаянно что-нибудь, чтобы, надравшись, быть уверенным, что я не очнусь на руинах этого города, среди пепла и человечины полной прожарки.
– А ты продуманный….
– За века своего бестолкового существования я должен был научиться хоть чему-то, тебе не кажется?
Я только фыркаю. Это защитная реакция, на самом деле, мне действительно надо бы бежать от этого мужчины, мозг орет об этом пожарной сиреной. Но…
– Как далеко ты можешь мерцать? – спрашиваю, протягивая руку за чашкой кофе. Нужен допинг, чтобы подтолкнуть собственные смелость и безрассудство и задать действительно важный вопрос.
– Тебя интересует какое-то конкретное место или ты спрашиваешь просто так?
– Скорее второе, - кофе холодный, коньяк чувствуется очень хорошо, несмотря на то, что его там немного.
– Хочешь погулять по Елисейским полям? – зубы Зарецкого смыкаются на мочке моего уха, заставляя вздрогнуть. Не от боли, от неожиданности.
– Ненавижу Париж, - бурчу в ответ, ставя кружку на место. – Переоцененный город, по сути та же Москва, только вместо таджиков арабы и китайцы.
– Зануда.
– Реалист, - отбиваю подачу. На какое-то время в комнате
тишина, только сопит громко Вискарь все там же внизу. Я все еще набираюсь храбрости, пытаюсь наскрести по углам трезвого ума пьяного безрассудства. Получается с переменным успехом.– Спрашивай, Лис. Я отвечу, - во второй раз за этот вечер едва усмехается Аарон, устраивая свой подбородок на моей макушке.
И снова тишина. Шелкопряд ждет, больше ничего не говорит и этим делает все еще сложнее. Я правда до конца не понимаю, хочу ли знать. Зачем?
Не думаю, что это что-то изменит. Не понимаю, почему его ответ на мой пока незаданный вопрос должен что-то поменять. Это как наркомания, алкоголизм, курение, гурманство или музыка: понимаешь, что вредно, что напрасно и бесперспективно, что разрушает тебя, но не можешь отказаться. Просто не можешь.
Зарецкий, похоже, действует на меня примерно так же.
Мне плевать, даже если он скажет, что пинал котят и убивал старушек. Хотя…
Что должен сделать серафим, Длань Господня, чтобы его низвергли в ад? Чтобы стать хранителем восьмого круга, а потом подняться на землю?
Вряд ли это были котята и старушки. Вряд ли это вообще было что-то настолько простое и тупое. В Зарецком нет жестокости. Слепой ненависти и безжалостности, рожденной сутью. Нет в нем бессмысленной жажды насилия и страданий. Но у него есть… упрямство и гордыня.
Так что же… Хочу ли я знать?
– Почему ты пал? – все-таки спрашиваю, так и не сумев определиться.
– Потому что свет во мне был уничтожен моими же гордыней и злостью, Лис, - глухим эхо, чужим голосом, грудным рычанием. – Потому что решил, что могу и имею право карать.
Его ответ мало что проясняет, на самом деле, но пока мне достаточно и этого. Аарон слишком спокоен, чтобы я могла считать, что это действительно так, не может сказать прямо, подбирает слова, скорее всего неосознанно формулирует ответ так, как формулирует. Но…
Возможно, мне всего лишь кажется. Возможно, я оправдываю собственный страх. Зарецкий чувствует его. Тут без вариантов. Именно поэтому держит так крепко.
Аарону нужно время. И я готова его дать.
– Сейчас ты считаешь по-другому? Думаешь, что не имеешь права?
Шелкопряд смеется, тихо смеется, будто боится потревожить темноту за окном и тут, вокруг нас.
– Нет, Эли. Серафим может и должен карать. Я… я тем более могу. Вопрос только в том, кого.
– Я не понимаю, - качаю головой.
– Я Длань Господня, Эли. Я был рожден, создан, чтобы сражаться, чтобы наказывать, знаменовать своим появлением конец.
– Чего?
– Скверны. Я выжигал горящими углями грехи и пороки, нес свет. Ну… или думал, что нес свет. Метался, горел… Так просто гореть идеей, Эли, невероятно просто, даже если не понимаешь, когда больше незачем гореть и незачем существовать. Мне было все равно, кого и как «обращать к свету», все равно, что я разрушил и уничтожил ради этого. Грех – это так просто. Соврал – грешен, украл – грешен, убил – грешен. Я уничтожил стольких, что в какой-то момент перестал различать их лица. Уничтожал ведьм, колдунов, еретиков.