Бар «Безнадега»
Шрифт:
Эффект разорвавшейся… ручной гранаты. Небольшой.
И оба поворачиваются ко мне. Зарецкий напряжен, Самаэль… по нему сложно судить, но кажется, что падшему неловко. Хозяину неловко перед слугой… В аду только что замерз последний бес.
Тишина на несколько мгновений.
Хочется заржать, но я боюсь, что если начну, то уже не остановлюсь. Да… Истерика – она такая.
Самаэль приходит в себя первым. Что-то говорит и растворяется. Чертовски медленно. Я вижу каждое его движение, кажется, что вижу даже дыхание, морщинки у глаз, пепел в глазах. Но он все-таки уходит, а я опускаюсь на его место. Дышу,
Не до конца понимаю, что чувствую сейчас, не могу разобраться. Растерянность, конечно, но есть там что-то еще: злость, недоверие… не знаю. Ощущение, что мне соврали. Ложь…
– Ты врал мне, Аарон? – спрашиваю, потому что, пожалуй, для меня сейчас это важнее всего. – Мне надо знать.
– Нет, - качает он головой, опускает кота на пол, сжимает подоконник. – Я тебе никогда не врал.
Я киваю. Кажется, что воздух вокруг стал легче, не таким тяжелым, как был еще мгновение назад.
– Хорошо. Это многое упрощает.
И снова тишина.
Ему сложно объяснить. Ему невероятно трудно подобрать слова, поэтому я решаюсь начать первой, наверное, с самого простого.
– Что тут делал Самаэль?
– Он приходил к тебе вчера ночью, пока ты спала, когда меня уже не было, - Шелкопряд немного расслабляется, проводит рукой по волосам.
– А…
– Вискарь его почувствовал, а я увидел в его воспоминаниях. Мне не нравится, что ты второй раз теряешь сознание, решил проверить, - в глазах цвета ртути лед.
– Самаэль к моим обморокам не имеет отношения… - звучит неуверенно даже для меня самой, тем более для Зарецкого. Все – в его взгляде.
– Мне надо было убедиться. Я позвал, он пришел.
– И вы мило потрепались? – не могу удержать ехидство.
– И мы мило потрепались, - не замечает его хозяин «Безнадеги». – Он действительно не имеет к происходящему – не только с тобой, но и с трупами – никакого отношения. Души Лесовой в Лимбе нет.
– Черт, - я закрываю лицо, тру виски, потом снова возвращаю взгляд к Аарону. Надо решать проблемы не только по мере поступления, но и в порядке приоритетности. – Ты позвал… И он пришел. Говорил с тобой, отвечал на вопросы… Кто ты такой, Аарон Зарецкий?
Иной дергается из-за моих слов, заметно дергается, но тут же берет себя в руки, кривит губы в издевательской усмешке.
– Я – падший, Элисте. Я последний падший серафим. Длань Господня, - звучит приглушенно и жестко в тишине кухни, с глухим стуком крышки гроба.
И призрачные крылья дрожат за спиной Зарецкого. Словно укутанные туманом, реальные, но неосязаемые. Черные, как тьма, как бездна, как самый последний круг ада. Огромные, призрачные по воле хозяина крылья.
Шесть.
Шесть гребаных крыльев.
Чужой ад ластится ко мне, как котенок, тянется. Я очень хорошо его чувствую, он мягкий и теплый, сильный. Очень сильный.
Мать твою, Громова, не могла в кого попроще вляпаться?
«Мя-мя», - доносится откуда-то из-под стола. Кажется, кот со мной согласен.
– Твою ж… - выдаю очень емкое и содержательное. Смотрю на гребаные крылья, на Зарецкого, в башке кипит мозг. – Как ты… почему… - еще более содержательное, но выбрать из чертовой кучи вопросов один, тем более сформулировать его, непосильная задача. Клинит.
–
Кофе с коньяком? – усмехается Аарон. – Коньяк без кофе?Ему смешно. Смешно, мать его! А мне хочется заорать и что-нибудь разбить о чугунную башку.
– Просто помолчи, - поднимаю я руку вверх, останавливая Зарецкого от дальнейших предложений. – Мне надо несколько… минут.
Он кивает, улыбается. На этот раз улыбка мягче, не такая колючая, не режет иронией. Я продолжаю на него смотреть, на его крылья, на то, как падший отходит наконец от подоконника, опускается напротив, складывая перед собой руки. Он сокращает дистанцию. Намеренно сокращает дистанцию. Продолжает пеленать и опутывать своим адом.
– Не дави на меня, - качаю головой.
– Мне сложно это контролировать, - разводит хозяин «Безнадеги» руками. – С тобой вообще все непросто, Лис.
– Сказал гребаный серафим. Светлый…
«Попалась»
Чужой голос в черепушке гудит церковным колоколом. Не дергаюсь только потому, что еще не отошла от «новости дня» Зарецкого.
– Я не светлый. Больше, по крайней мере.
– О да, а то я не заметила, - повышаю голос. Не специально. Просто… само собой выходит.
Нервы ни к черту. Мне не хватает спокойствия, не хватает, как воздуха, кажется, что сейчас захлебнусь.
«Попалась»
Снова голос из пустоты, заставляющий закрыть глаза.
Дыши, Громова…
Зарецкий мое состояние считывает на раз, кажется, что понимает все быстрее, чем я сама.
…дыши. Успокаивайся.
Непонятно как оказывается рядом и поднимает на ноги.
А в следующий миг я уже на крыше. В его руках и… чертовых крыльях, завернута в них, как в плащ. Дождь, темно, внизу дышит город, стонет, как огромный кит, выброшенный на берег, ветер бросает в лицо пряди волос.
Когда-нибудь эта осень закончится.
– Аарон…
– Давай, - шепчет он мне в самое ухо.
– Что…
– Давай, тебе же надо это сбросить.
Кажется, Зарецкий понимает меня лучше меня самой. Я закрываю глаза, расслабляюсь и отпускаю себя на свободу полностью. Хрустят привычно кости, растягиваются мышцы. Адский пес на свободе. Льнет и тянется к более сильному, наслаждается, смакует, тянет ад на себя и в себя, наполняется, напитывается чужой силой. Жрет.
А я кричу. Ору. Срывая голос, до хрипоты в черное небо, в чернильный мрак. Потому что бесит, потому что растеряна, потому что вдруг заблудилась в проклятом новом Вавилоне, потерялась на его улицах, в шуршании листьев и шуме дождя, в происходящем вокруг. Утратила опору. Потому что просто съеду с катушек, если не выпущу все это из себя: убитых, отсутствующие в телах души, голос в голове, Зарецкого как серафима.
Ору и ору. До хрипоты. Вою голосом гончей. Незнакомо-своим, громким, низким, грудным. Этот вой не напоминает человеческий, не напоминает животный. В нем нет ничего живого. В нем только ад и пустота, злость. Мне надо это выплеснуть. Очень надо.
И я ору. Набираю в легкие больше воздуха, с каждым следующим криком возвращая себе себя. Еще и еще. Снова и снова. По глотку, по крупицам, вытравливая из головы гудение и звон, ощущение вязкого, липкого сна, бесконечного лабиринта.
Снова. И снова. И опять.