Авое, Тифлис
Шрифт:
Верность Слову
— Арсен Аваков был человек набожный. Он родился с Богом в душе. Это была истинно христианская вера, а не страх или спасительная соломинка. Вера, помогавшая полноценно жить, не впадая в аскетизм и фанатизм, но дающая внутреннюю силу и самоконтроль. Вера в человека, в жизнь, в справедливость и равенство, в свет и радость. Это была Вера, переданная генами, а не случайное открытие, подвергавшееся периодическим разочарованием и сомнению. Только такая Вера способна по настоящему помочь человеку. Собственно эти идеалы и привели его в молодые годы к большевикам. Ведь их изначальные лозунги были те же — свобода, равенство, братство, справедливость. Арсен был очень гармоничен и в ладу с собой и своей совестью. Ничто земное не было ему чуждо. Он очень любил жизнь и жил с удовольствием. Любил застолье, но знал меру. Знал цену деньгам, но был щедр — считал, что человек должен властвовать над монетой, а не наоборот. Был прост и демократичен в общении, но сохранял всегда собственное достоинство. Ценил в людях верность слову и пунктуальность и сам, неукоснительно, следовал этому. Казалось, был старомоден, но не переставал удивлять оригинальностью поведения и поступков. Свою набожность никому не навязывал и особо не выказывал. В церковь ходил один, тщательно готовясь перед выходом из дома —
Арсен и Вагаршак. Тифлис.
— Действительно, все домочадцы, и в особенности Арсен, очень любили мальчика. У самого Арсена в городе не было кровной родни, кроме, конечно, жены и дочек. Привязанность его к Вагаршаку доходила до того, что он не приступал к обеду, пока не придет мальчик, независимо от присутствия гостей в доме, а их бывало много и отовсюду. Был случай, уже годами позже, когда навестить семью Арсена пришел, будучи уже известным авиаконструктором, брат Анастаса Микояна — Артем Микоян. Узнав о предстоящем визите, Арсен срочно послал за Вагаршаком на работу. Визит предполагался к обеду, и Анна решила приготовить для Анушавана так называли в узком кругу Артема Ивановича, его любимое блюдо — сваренное стручковое зеленое лобио. Лобио уже варилось, Вагаршак пришел с работы, и все спокойно ждали гостя.
Зарик в гостях у Микоянов. Прогулка с Анастасом и Артемом Микоян на пароходе. 1930-е годы. Публикуется впервые.
Вдруг, Анна, подойдя к кастрюле с варящимся лобио, схватилась за голову. Из кастрюли вытекала обильная, белая, пена.— "Арсен джан, что я наделала!",— взмолилась бедная женщина. — "Я же посыпала лобио содой, что стоит в пачке на кухне рядом с солью! Хорошо, что еще вовремя спохватилась, а то, представляешь, чем бы я угостила нашего Анушавана!". Времени до прихода гостья оставалось немного, но Вагаршак успел сбегать на Солдатский базар и купить заново все припасы, а Анна успела заново сварить тот же обед, только уже с солью. Встреча с гостем прошла тепло и весело. Вагаршак был в ударе и Артем Иванович с наслаждением слушал его тосты, рассказы, шутки. Он очень соскучился по настоящему, теплому, кавказскому застолью. Сам он был человек скромный, простой, теплый, улыбчивый. Вел себя и одевался, чрезвычайно просто. Не зная его, трудно было предположить, что это один из ведущих авиаконструкторов великой страны.
Ашхэн, Артем Микояны и Зарик. 1930-е годы. Публикуется впервые.
Сосед — папаша Аршак, статный, красивый, встречавший Артема Микояна на балконе и нарядившись по этому поводу во все лучшее из своего гардероба — темный костюм с жилетом с закрепленной на его пуговице золотой цепочкой с часами в карманчике, в цилиндре и тростью в руках, был искренне удивлен, увидев авиаконструктора в самой простой и скромной одежде. Не сумев скрыть своего удивления по этому поводу, после обмена приветствиями, он простодушно изрек:
"Дорогой Артем Иванович, со стороны, наверное, такое впечатление, что Министр — я, а не Вы!" — Он всех называл Министром, кто занимал какое-либо высокое положение в обществе. Артем Иванович широко улыбнулся и тепло, взяв за руку папашу Аршака, ответил:— "Варпет джан, мы гордимся делами, а не одеждой". Папаша Аршак всегда вспоминал эту фразу, сказанную человеком, любящим свою Родину, свой народ и много ему отдавшим.
— Вагаршак уже давно был во власти города, где сам Бог велел жить с надеждой и верой. Город, где жили люди не только разной национальности, но различных вероисповеданий[7]. Здесь царила одна Вера — вера в Человека, человеколюбие. Им было пропитано все. Человеческие отношения были пропитаны верой и любовью к ближнему. А сам город был храмом, где на каждом шагу проявлялась Божья воля. Его жители не только в церквях, с зажженной свечой перед образом, но и повсеместно и ежедневно, со стаканом вина в руках, сами того не ведая, воздавали хвалу Господу. И Господь принимал ее. Кутежи и увеселения в Тифлисе не были богонеугодными излишествами. Вагаршак неплохо вжился в этот город, усвоил его обычаи и нравы. Говор его стал мало отличаться от городского, и он легко находил общий язык со всеми. Усвоил русскую и грузинскую речь. И город его принял. Он сдружился с родственниками Анны, сослуживцами, соседями. Особо сблизился он с сыном папаши Аршака — Гагиком, своим ровесником. Гагик родился в Тифлисе после того, как его отец переселился туда из Средней Азии, где у него были собственные бани. В Тифлисе Аршак занялся портняжным ремеслом — шил на заказ дорогие костюмы. Он был ровесником Арсена и приходился ему дальним родственником. И жили их семье рядом, через стенку, на одном балконе. У него были две дочери и сын — Гагик. Гагику нравилась неуемная энергия, фантазия, простота в общении, незлопамятность Вагаршака. Нравился его своеобразный юмор. Но оставалось одно, очень важное положение, которым юноше надо было овладеть, чтоб стать настоящим тифлисцем, — это понять и принять тифлисское застолье.
Застолье
— Как-то Гагик пригласил Вагаршака на свой день рождения. Собралось много гостей, все веселились, произносили красивые тосты, пели. Каждый старался показать, на что горазд. Только Вагаршак скромно сидел за столом, и внимательно слушал. — "Какие все умные, образованные" — думал он,— "а что умею я?". И тут, во время этих раздумий, кто-то из гостей, обращаясь к нему, спросил: — "А ты, молодой человек, почему не участвуешь в нашем веселье? Давай, и ты скажи тост, прочти стих или спой нам что-нибудь".— У юноши от страха душа ушла в пятки. Что он мог им сказать или показать? От стыда он готов был провалиться сквозь землю. Но выручил один из друзей Гагика, ответив за Вагаршака: — "Да оставьте его в покое. А если хотите узнать на что он способен, сходите завтра к нему в парикмахерскую — он вас побреет и острижет — это его дело, а наше дело — пить и веселиться!"
Худ. Оскар Шмерлинг. Тифлисский кутеж.
— Слова эти глубоко ранили сердце юноши и заставили призадуматься.
— Надо отметить, что застолье и кутеж для настоящеего тифлисца это нечто большее, чем просто еда и возлияние, от случая к случаю. Это образ жизни — особый и неповторимый. Без застолья и кутежей можно представить любой город мира, но только не Тифлис. Душа тифлисца по настоящему раскрывается только в застолье с близкими, друзьями, со случайным гостем, за стаканом сухого вина и простой закуской. И главное в нем не еда и выпивка, а сердечное общение и признание в любви к ближнему и миру. Тут виден человек, какой он есть на самом деле. И грош цена тому, кто только и знает, что работать, но не делится радостью и печалю с друзьями! Во все времена, как бы трудно не жилось тифлисцу, бутылочка вина, пури, кусочек сыра — сулгуни, свежая зелень и речные рыбы — храмули и цоцхали, украшали его стол. Вагаршак тянулся к этому миру. После окончания работ, мастера, перед уходом домой, заходили в духаны или винные подвальчики — настоящее царство мужчин — чтоб благословить стаканом вина еще один трудовой день. Вагаршак тоже с удовольствием шел с ними. Он впервые попробовал молодое вино — мачари. Пили же в основном сухие виноградные вина. Водка, коньяк, крепленые вина не били приняты в быту. Ну, а сухие вина, как заметил еще великий классик, были в очень широком употреблении. В этом была и своя причина — оно, сухое вино, легко пилось, давая возможность растянуть застолье и всем высказаться. В этом суть тифлисских застолий. Невозможно представить молчаливо пьющих тифлисцев. В застолье, как правило, тифлисец становился еще добрей и сентиментальней. Мечтал о лучшей жизни для себя, своей семьи, близких и друзей. Становился еще красноречивей и остроумней, но, как правило, не терпел пошлости и нецензурщину. Все это сопровождалось пением, стихами, притчами, житейскими поучениями. В одном из тифлисских тостов говорится, как два марала пасутся на благодатном горном склоне, где сочной травы вокруг — видимо-невидимо, но они, тем не менее, стараются нежно подсобить друг другу. Так и в тифлисском застолье — теплоты, светлой ауры — хоть отбавляй, но сотрапезники стараются, чтоб было еще теплей, еще светлей вокруг.
— После случая на дне рождения Гагика, Вагаршак стал инимательно прислушиваться к тостам, их очередности за столом, запоминать притчи, стихи, слова песен. Его поражало умение — тамады вести застолье. Особенно он восхищался мастерством известного майданского тамады, близкого родственника Анны — Тиграна Ростомьянца. Восхищался его умением вести застолье даже в незнакомой ему компании. Вагаршак был свидетелем, как Тигран Ростомьянц, в одной компании, в перерыве между очередным тостом, наводил справку у рядом сидящего, о человеке, за которого намечал следующий тост, а затем, произнес про него такой теплый и прекрасный тост, с мельчайшими подробностями из жизни тостируемого, будто они с ним были "не разлей вода". Было, у кого поучиться! Учителем был Тифлис. Юноша с головой окунулся в его теплые и щедрые объятия. К тому же он оказался способным учеником. С теплом и добром относящийся к людям, имея способность к импровизации и собственной интерпретации увиденного и услышанного, он придавал им свой, неповторимый колорит. Близкие и друзья тянулись к общению с ним. Они ценили его порядочность и преданность не только дружбе, но и семье. Он уже осмеливался возглавлять застолье, быть тамадой. И в следующий день рождения Гагика тамадой был Вагаршак. Трудно было узнать в нем того застенчивого юношу, скромно сидящего за этим же столом всего год назад! Сам Гагик гордился своим другом, а папаша Аршак аккомпанировал ему на таре.
Маевка в окрестностях Тифлиса. Тарист Павлэ с семьей и близкими. Сидят в центре сестры — Анна и Вардо Мануковы.
— Несмотря на наступившие сложные времена, поиски "агентов империализма", партийные чистки, репрессии, жизнь в Тифлисе продолжалась в своих традициях. Политическое напряжение, конечно, оставляло свой след. Арсен Аваков с тревогой просматривал свежие газеты, пестрящие именами вновь выявленных "врагов народа". Он очень беспокоился за судьбу Анастаса Микояна. В особенности, когда в Москве обосновался Лаврентий Берия. Однажды, когда Арсен гостил в Москве в доме Микоянов, он спросил у Ашхен, как чувствует себя Анастас, который практически не бывал дома — приходил поздно ночью, и уходил с утра пораньше.— "С тех пор, как этот пес — Лаврентий в Москве, у Анастаса нет ни минуты покоя" — шепотом ответила Ашхен.
Худ. Оскар Шмерлинг. В цирюльне. Из серии «Тифлис уходящий».
Худ. Вагаршак Элибекян. Тбилиси. Ул. Пушкинская. Кабачок «Симпатия»
— Но простой люд, зарабатывающий себя на жизнь своим честным трудом, продолжал в Тифлисе, как всегда, трудиться и веселиться. А Вагаршак стал душой не только своего двора, но и старых убанов города — от Майдана, Клор-таха, Сололака до Земмеля и Верийсского квартала. К нему обращались и в горе, и в радости. Несмотря на молодость, он умел подбодрить нужным словом попавших в беду и вселить надежду, а в радости — искренне разделить ее. Он легко и естественно сходился со всеми. Взаимоотношения людей в городе еще более способствовали этому. Тифлис тех лет был одним из немногих городов, где существование различных сословий и социальных прослоек не было преградой к тесному общению и дружбе между их представителями. Здесь потомственный князь мог дружить с простолюдином, академик с ремесленником, музыкант с дворником или стекольщиком и т. д. Это и создавало его неповторимый колорит, рождало множество незаурядных личностей, прославляющих его. И среди них были не только известные академики, писатели или врачи, но и обычные тифлисцы, в особенности ремесленники. Их, ремесленников, объединенных в амкарства, знаменитый грузинский поэт, академик — Иосиф Гришашвили также причислял к богеме старого Тбилиси. И, естественно, был прав. Это была богема городской жизни.
— Многие ремесленники славились не только у себя в городе, но и высоко ценились в пределах империи. Тифлисскому оружейному мастеру из Армянского базара — Геурку Елизарову, русский император — Николай I, в первой трети девятнадцатого века, присвоил дворянское звание. Геурк и сыновья открыли посланникам царя свой секрет получения булатной стали для изготовления оружия в знаменитых Златоустовских питейных мастерских. За эти заслуги Элизаровы, кроме дворянского звания, получили и право на клеймо — "Поставщик двора его Императорскаго Величества" — на своих изделиях. С кинжалом работы Геурка Элизарова изображен М. Лермонтов на своем автопортрете.