Авое, Тифлис
Шрифт:
Тарист Павлэ
— Отец любил музыку, песню. Его кумиром был непревзойденный Саят-Нова. В застолье пел, вместе с мамой, читал стихи, часто импровизируя, выдавая на лету экспромт. Имея только трехклассное образование, он был бессменным тамадой в любой кампании. Отец очень хотел, чтоб я играл на каком-нибудь музыкальном инструменте и достал маленький, детский тар. Обучать меня согласился сам Павлэ. Он был братом дедушки Робика, папаши Аршака, известного и уважаемого в городе портного. Здесь хочу отметить одну деталь — дед мой, тоже портной, и папаша Аршак, по какой то размолвке в молодости, не разговаривали друг с другом до конца своих дней, хоть и жили на одном балконе, а все остальные члены наших семей тепло дружили. Но стоило папаше Аршаку, — он, как и его брат Павлэ, играл на таре и хорошо пел, — в минуты отдыха сыграть и спеть, тихонько, в своей комнате, а стенка была у нас общая, как дед тут же откладывал свою работу, садился поближе к стене и просил, чтоб в комнате не шумели: "Дайте послушать и послушайте сами, как чудесно поет Аршак!". Особо нравилось деду в исполнении папаши Аршака армянская песня "Крунк". Всегда высоко, особенно в присутствии своих клиентов, отзывался он и о профессиональных качествах папаши Аршака. "Никто так хорошо не шьет костюмы, как Аршак", говорил он. И это уважение было взаимно. И вот, дядя Павле начал обучать меня игре на таре. Было мне тогда лет 7-8. Научился я довольно быстро, но, к сожалению, дядя Павлэ тяжело заболел и больше не мог ни приходить к нам, ни заниматься со мной у себя дома. Тогда отец купил мне аккордеон. Я стал прилежно ходить на уроки
Несправедливость
— Вскоре мы увлеклись пинг-понгом, и во дворе появился самодельный теннисный стол, сделанный для нас соседом-столяром дядей Денисом. Пока не было этого стола, мы с Робиком играли на небольшой деревянной кушетке, стоящей на нашем балконе. Играли самозабвенно, устраивали различные турниры. Однажды мы с Ноной заигрались во дворе и не заметили, как стемнело. Мы же не успели завершить игру. Тогда я притащил свечи. Дворовые ребята держали в руках зажженные свечи, и мы доигрывали незавершенную партию. Какой-то незнакомец, зашедший к нам во двор; увидев нашу игру при свечах, с одобрением воскликнул: — "Вот так рождаются знаменитые спортсмены!" Но он ошибся — спортсменами мы не стали, хотя я и записался в секцию настольного тенниса. Как-то, возвращаясь домой с тренировки, в троллейбусе, к своему изумлению я увидел, как некий мужчина шарит в карманах другого, а тот стоит как истукан и ни звука. — Неужели он не замечает этого? — пронеслось в голове. Я подошел к незнакомцу и тихо шепнул, что ему лезут в карман. Он продолжал стоять, как восковая фигура из музея мадам Тюссо, и молчал. Троллейбус подъезжал к остановке. Вдруг я почувствовал сильные удары по ногам. Боль ударила в голову. Били несколько человек, пытаясь стащить меня с троллейбуса, но я, превозмогая боль, крепко схватился за поручни и удержался. Видя тщетность своей затеи, они выпрыгнули на ближайшей остановке. А я остался. Это была моя первая встреча с ворами, с откровенной несправедливостью и глумлением над человеком. Позже мне часто приходилось встречаться с подобными деяниями, но в завуалированной форме, когда обкрадывают не карман, а душу. Но этот эпизод мне запомнился на всю жизнь. Я поведал об этом случае Ноне и Робику и некоторое время был окружен ореолом героя.
— У меня было обостренное чувство ко всякой несправедливости, в особенности по отношению к беззащитному человеку. Как-то я стоял на улице, у нашей школы. В нескольких шагах от меня сидел, устроившись на бордюре, тщедушный крестьянин с живой курицей в руках. Он видимо желал ее продать. Курица периодически кряхтела, а крестьянин, громко, но жалобно за ней "переводил": — "Ку-ри-ца! Ку-ри-ца!". Вдруг, откуда не возьмись, на большой скорости подъехала милицейская машина типа "черного ворона". Из нее выскочили милиционер в форме и шофер, и, схватив опешившего крестьянина с кудахтающей курицей, затолкали его через заднюю дверь в машину, и направились на свои места, в шоферскую кабину. Бедный крестьянин, беспомощно озираясь по сторонам, искал помощи. Пока милиционеры садились в кабину, я быстро открыл не запертую на ключ заднюю дверь и дал понять крестьянину, чтоб тот скорей унес ноги. Что он и сделал на редкость ловко, и мгновенно исчез в подворотне. Тут уже блюстители порядка, заметив через окошечко, что и кузове никого нет, с изумлением восклицая: — "Baa! Bа-а!", вновь выскочили из машины. Но от "нарушителя" и след простыл. Они секунду замешкались, затем, поняв в чем дело, молчи взяли и посадили в машину меня. В ближайшем отделении милиции, куда меня доставили, работавшая с подростками женщина стала оформлять протокол. Я признался, что способствовал побегу "опасного для общества преступника". Сообщили об этом ЧП, по телефону, нашему соседу Шуре Нейману — в нашем дворе только у них был телефон, и я помнил номер. Спустя некоторое время в милицию в полуобморочном состоянии прибежала мама. Узнав, в чем дело, моя бедная мама немного успокоилась. Взяв с меня слово и расписку, что такое больше не повторится, нас с мамой с миром отпустили. Мама всю дорогу отчитывала меня, но как ни странно, угрызения совести я не испытывал. Наоборот, случись такое снова, я сделал бы то же самое. Вечером, под унаби, этот случай бурно обсуждался соседями за бутылочкой вина под председательством, пользующихся авторитетом в нашем дворике, Смбата Ростомовича и повара Серго Метревели, кстати, единственного, кто был репрессирован и сослан с семьей в ссылку из нашего двора и, к счастью, вернулся. Для объективности наши домочадцы не были допущены к обсуждению этого важного события. Смбат Ростомович подытожил, наконец, общее мнение — обязательно помогать попавшим в беду, но так, чтоб не навлечь большую. А, обычно немногословный дядя Серго, предложил тост за спасенных — курицу, ее хозяина и меня.
Ежевика и марки
— Отношение Ноны ко мне в последнее время заметно изменилось. Я зачитывался Драйзером и, уподобляясь его героям, стал уделять своей внешности больше внимания. Мне казалось, что у меня весьма ординарная внешность, и я избегал смотреть в зеркало, а тем более быть при этом довольным. Но, начав следить за собой, вскоре заслужил похвалу Ноны. Она сказала, что я похож на Жорку,— а это был очень красивый мальчик с соседнего двора и лучший комплимент, в данном случае, для меня. Я утроил свои усилия. Старательно следил за шевелюрой, одеждой. У меня появились первые мокасины, брюки дудочкой. А вскоре я прослыл симпатичным мальчиком не только нашего двора, но и всего "убана" или, как сейчас говорят, — микрорайона.
— Летом я, вновь, поехал к бабушке Устине и тете Мане, маминой сестре, живших тогда недалеко от Тбилиси у небольшой железнодорожной станции. Дед мой, по материнской линии, мастер Ерем Агванян, погиб накануне войны, выполняя свой служебный долг, прямо на железнодорожных путях, спасая поезд от крушения. Его старший сын — Геворг, ушел на фронт добровольцем и отдал жизнь в Великую Отечественную. В период летних отпусков к Мане съезжались братья — Агван и Размик из Еревана и Арег — молодой офицер, служивший на Дальнем Востоке.
С бабушкой Устиной
Собравшись вместе вокруг бабушки Устины и, придававшего особый колорит, винокура Бадала — мужа тети Мани, мы проводили веселые дни. Рядом, прямо у домика тети, протекала река Дебет, где я и научился плавать. Ребята, собиравшие со мной ежевику, тоже заметили во мне эти внешние перемены. К тому же за это лето я здорово вытянулся в росте. Тогда же впервые попробовал сигарету. Мы с мальчишками скинулись и купили пачку сигарет без фильтра — "Вега", с фильтром тогда еще не было. Прятали ее в дупле дерева и с показным наслаждением, тайком от взрослых, выкуривали по одной сигаретке в день. Да, насчет ежевики. С местными ребятами мы уже несколько лет, во время летних каникул, занимались этим своеобразным, но для того времени довольно сообразительным и весьма прибыльным, особенно для нас, мальчишек, "бизнесом". Неподалеку от реки был небольшой лесок, где росло много ежевичных кустарников. Надев резиновые сапоги и вооружившись палками-крючками, мы смело топтали густые ежевичные заросли и наполняли ягодами ведерки. Далее — следующий этап,— приготовление бумажных кульков. В ход пускались газеты, журналы, старые тетради. Эти бумажные пакетики-кулечки набивались ежевикой, и "товар" готов. Вечерние поезда, проезжающие через эту станцию с остановкой, мы встречали во всеоружии. Пассажиры с удовольствием хватали наши кулечки по 10 копеек за штуку. О том, как процветал наш "ежевичный бизнес", можно судить по велосипеду,
о котором я рассказал, купленному на эти собранные деньги. Здесь я несколько не договариваю. В покупке велосипеда мне помогли и марки, вернее деньги, вырученные от их продажи. Увлекшись филателией, я узнал у Рубика Агамяна, адрес одного коллекционера в Венгрии и списался с ним. Рубик учился в классе моей сестры. Несмотря на весьма юный возраст, он был уже страстным коллекционером и знатоком по части марок и монет. Еще он был известен, как младший брат красавицы нашей школы Инги Агамян, сыгравшей впоследствии роль невесты Геворка Сарояна, в фильме "Братья Сарояны". Мой новый венгерский товарищ просил высылать ему советские спичечные этикетки взамен на такое же количество венгерских марок. Началась бурная переписка, вернее обмен по почте — спичечных этикеток на марки. Спичечные этикетки продавались у нас за копейки. Марки были несравненно дороже. Я предупредил об этом моего венгерского товарища, но его устраивал такой расклад. Естественно, еще более устраивал он и меня. Часть полученных марок я менял на французские колониальные, которые собирал, а часть с успехом продавал коллекционерам, собиравшихся каждый день у небольшого марочного магазинчика рядом с нашим домом. Взрослые прочили мне неплохую карьеру на предпринимательской стезе, но и тут я не оправдал их надежд. Бизнесмен во мне также не состоялся. Далее поочередно бросались филателия, выпиливание лобзиком, настольный теннис, шахматы, плавание и еще многое, многое другое.Тбилисская зима
— Приближалась зима. Самым верным признаком ее скорого прихода была для нас не дата в календаре, не первые заморозки, а появление во дворе дров. Вернувшись со школы, я увидел кучу дров у нашего балкона. Отец, мама, соседка и детвора уже приступили к работе.
Новый Год и Дед Мороз с подарками в нашем дворике. Тбилиси. 1960 г.
Сбоку был сколочен стояк, на котором дрова распиливались прежде, чем попасть в подвал. Я забросил сумку с учебниками домой и выбежал на подмогу. Подоспел и Робик с младшим братом — белокурым красавчиком Рафиком, и сыновья Смбата Ростомовича Гагик, Валера и Эдик. Отец с соседом распиливали дрова, а мы устроили живой конвейер — со двора до подвала под нашим домом и, пытаясь жонглировать, перекидывали друг другу поленья. Иона, моя сестра и ее подруга Дали, оценивали наши "жонглерские" способности. В подвале дрова аккуратно складывались и — зима не страшна. За короткий срок весь двор запасался дровами. Вытаскивались жестяные печки, чистились их трубы, дымоходы. И вот уже из труб повалил густой дым. А в преддверии Нового Года готовилось вкусное гозинаки — грецкий орех с медом. Так у нас начиналась зима. Снег в Тбилиси почти не выпадал, а если и случалось, то держался он дня два . Это было, как праздник и комментировалось в газетах. Мы же старались успеть скатиться на наспех сколоченных санках, под сиянием зимнего солнца, с заснеженных склонов горы Святого Давида – Мтацминды у фуникулера, или у "Комсомольской" аллеи, рискуя каждый раз сломать шею, ободряя себя непереводимым, чисто тбилисским кличем "АВОЕ!" выражающим восторг и удивление, и придуманными нами словами на шлягер того времени — "Чу-чу" из любимого фильма "Серенада Солнечной долины". Но бывали зимы холодные, с ветрами, не сильными, но пронизывающими насквозь.
Худ. Юрий Демин. С Новым Годом!
— С переходом на зимний режим, жизнь во дворе заметно стихала. Начинались долгие зимние вечера. Про унаби на время забывали.
— В дедовском доме одна комната обогревалась жестяной печкой, а две другие — стенной. Между ними небольшая кухня, оттуда люк в подвал. Больше всего я любил комнату деда, где стоял длинный стол на котором он занимался своим портняжным ремеслом. Рядом — швейная машина "Зингер", тахта, большой, красивый буфет, стенные часы и мой письменный столик. Дед специально поставил его рядом со своим рабочим столом, чтоб чаще со мной общаться. Я был очень доволен этим и принялся его обставлять. Дед дал мне красивые настольные письменные принадлежности и бронзовый колокольчик. Я разложил книги, журналы, филателистические кляссеры и много времени проводил за этим столиком. Читал, раскладывал марки, а дед шил и рассказывал о своей жизни, о службе в царской армии. Дедушка очень любил нас с сестрой. Он назвал меня, первого внука, именем своего деда. Зарик и Теда так и не вышли замуж, не одарив его внуками, хоть и были очень привлекательны. Сам рос сиротой, в далекой зангезурской деревушке и воспитала его бабушка. Часто вспоминал ее мудрые напутствия. Хранил, как зеницу ока, одну, единственную ее фотографию — даже сфотографировался с этой фотографией в руках. Она умерла, не дождавшись внука, когда он служил еще в армии. Как я сейчас жалею, что слушал эти рассказы невнимательно! Совсем другие интересы кружились у меня в голове. Но, тем не менее, многое запомнилось — настолько они были ярки и впечатлительны.
Дед
— После службы в русской армии, дед попадает в Тифлис. Сойдя с поезда и очутившись на перроне вокзала незнакомого города, он решает сначала немного перекусить, и заходит в первый попавший привокзальный винный подвальчик. В подвальчике сидели музыканты и играли на народных инструментах, развлекая посетителей. Выпив стаканчик вина, и закусив, дед мой, тогда молодой красавец, попросил музыкантов сыграть песню про храброго Арсена, своего тезку. Он выучил ее в армии. Музыканты исполнили просьбу солдата. Дед поблагодарил и вышел на улицу. Здесь его уже поджидал городовой и доставил, вызвавшего подозрения молодого человека, в ближайший полицейский участок. Дело оказалось в следующем. Тифлисские духаны, винные подвальчики были не только местом увеселений и кутежей. Здесь во все времена находили временное пристанище беглые ссыльные, террористы, устраивали свои сходки революционеры, свободные художники, поэты. Предреволюционный Тифлис кишел царскими ищейками. И, естественно, один из них, тут же, донес городовому о том, что некий солдат в винном подвальчике, и открытую заказывает негласно запрещенную песню о Арсене Одзелашвили, грузинском народном герое типа Робин Гуда. Вот деда и повели в полицейский участок для выяснения личности. Но вскоре отпустили, поняв, что эпизод с песней носил безобидный характер, и перед ними храбрый солдат, а не опасный революционер. Оказавшись на улице, дед, вновь, вернулся к вокзалу и обратился к муше — привокзальному носильщику. Он рассказал муше о себе, о случае в винном подвальчике и попросил, если возможно, пристроить его на короткое время в простую и скромную армянскую семью, пока он найдет работу и жилье, так как он впервые в Тифлисе и никого в городе не знает. Мушу, видимо, тронул рассказ, и он повел солдата в семью Лазаря и Вергине Туманян. Молодой человек сразу пришелся но душе хозяевам. Они не только его приютили, но вскоре подобрали для него и невесту из своей родни. Так дед мой встретился и женился на Анне, моей бабушке. А вскоре одна из дочерей Туманянов — Ашхен, стала женой известного революционера Анастаса Микояна. В первые годы дед, под воздействием Анастаса Микояна, был вовлечен в революционную деятельность.
Сыновья и невестка Анастаса Микояна в гостях у Арсена Авакова (в центре) на прогулке по Тбилиси. Фуникулер (гора Святого Давида). Конец 1940-ых. Публикуется впервые.
Знали бы полицейские, ни за что не отпустили бы его тогда у вокзала! Дед активно включился в революционную борьбу большевиков, но, постепенно, почему-то, охладел к ней и занялся портняжным ремеслом. Он очень любил семью, детей, всех многочисленных родственников жены. Большое место в его жизни заняла религия. Возможно, это было причиной его охлаждеиия к большевикам? Может быть. Но до конца своих дней он, бабушка и нее остальные в пашей семье, сохраняли теплые взаимоотношения со всем семейством Анастаса Микояна и Лазаря Туманяна, который безгранично доверял и любил моего деда. Бывая в Москве, дед всегда останавливался в доме Микоянов. Гостили у нас и сыновья Анастаса Микояна и его брат, известный авиаконструктор Артем Микоян. Дед много рассказывал о них, хранил фотографии и документы. Я тогда твердо решил, что если у меня когда-нибудь будет сын, я обязательно назову его именем деда — Арсен, что означает мужественный и, как-то, поведал об этом желании Нонне Она удивленно на меня посмотрела и сказала, что я, однако, большой фантазер.