Чтение онлайн

Капитан снял шлем, взъерошил влажные от пота русые волосы и крикнул:

– Астахов! Сергей!

К нему подбежал такой же молодой старший лейтенант, который присел рядом на корточки и заглянул капитану через плечо.

– Погоди… Скорочкин… Это какой же?

– Вот я и спрашиваю… Ты же парторг батальона. Не тот? В смысле – не сын?

– Во дела… Как же так вышло?

– Вот так и вышло! – жестко ответил капитан, белея лицом. – Идет, понимаешь, весь окровавленный, автоматом размахивает…

– Товарищ капитан!

– Что еще, Канчелия?

– Там во дворе… там сержант Грибулин мертвый. Ножом… А рядом мужик какой-то – его из автомата, в упор, в спину. Похоже,

этот… – Канчелия кивнул на мертвого Скорочкина.

– Бред какой-то! – Капитан поднялся и решительно приказал: – Так, Астахов! Готовь рапорт о случившемся. Так, мол, и так, в двенадцать сорок, при попытке вооруженного сопротивления, застрелен… неизвестный. – Капитан протянул студенческий билет Астахову и тихо приказал: – Сожги!..который перед этим убил ножом сержанта Грибулина и застрелил… Кого он застрелил?

– У этого тоже документов нет. Бомж, похоже.

– …также неизвестного, который оказался случайным свидетелем преступления. Возможный мотив – завладение личным оружием сержанта Грибулина и намерение присоединиться к мятежникам. Поняли? Всем все ясно?

– Так точно, товарищ капитан! – рявкнуло в ответ несколько глоток.

…Вечером того же дня в Кремле широко праздновали победу. Собралось человек сто – все в приподнятом настроении, возбужденные пережитым страхом и горячкой кровавой победы. Помимо радости на лицах читалось смущение. Шутка ли – около двухсот убитых, сотни раненых. Но все подбадривали друг друга, похлопывали по плечу, жали руки, кое-кто обнимался согласно утверждающейся моде на мужские поцелуи и объятия.

Всем хотелось как можно скорее найти нужные слова, объяснить случившееся, причем так объяснить, чтобы исчез глухой стыд за причастность к трагедии человекоубийства, чтобы не мучили сомнения в собственной правоте, чтобы на душе стало наконец весело и безмятежно.

Но не получалось. Все ждали этих важных, этих единственных слов от председателя президиума, которого пока не было в Георгиевском зале Кремля, где и намечалось массовое вечернее представление по успокоению поскуливающей совести победителей.

В отсутствие вождя старались успеть наговориться, выплеснуть эмоции, поделиться впечатлениями, а заодно прощупать друг друга: где был в критические моменты, что делал, не дрогнул ли перед лицом опасности?

Прошел час. Вождя не было, и это стало вызывать волнение в рядах ожидающих. Наконец кто-то не выдержал и крикнул:

– Да что же это? Как же мы будем? Ведь убитые же есть! Пусть тогда Чернозубов скажет!

Все стали шарить глазами по огромному залу и наконец обнаружили премьера, который, не замечая никого вокруг, спорил со своим молодым заместителем. Поскольку все затихли, предмет разговора стал доступен всем.

– Вы, Гриша, – говорил Чернозубов, – конечно, великий экономист. Мы вас за это уважаем…Только зачем ты, поганец, людям голову морочишь? Какие пятьсот дней?! Здесь за пятьсот лет кругом не выберешься! Пули делают полет! Массовое возбуждение масс! Развели базар вместо рынка!

– Виктор Семенович! Слово скажите! – загудели вокруг. – Слово хотим услышать, пока Борис Нодарьевич не вышел.

Чернозубов удивленно огляделся, не очень понимая, почему он должен держать речь перед этой публикой. Потом боднул головой воздух и веско произнес:

– Не надо этого! Если у вас руки чешутся, то засуньте их в другое место. Ишь ты! Слово им подавай! Вы все еще на горшке «Сулико» пели, когда я уже газ на волю выпускал и в трубу его закачивал! Слово они хотят! А не вы ли народ довели до ручки? И он, натурально, вас всех казнить задумал. Чего собрались-то? Отпущения грехов ждете? А не будет тут ожиданий ваших! Ступайте! И подумайте хорошенько,

как жить будете, что детям вашим скажете… Бабочку нацепил, – раздраженно произнес Чернозубов, вглядываясь в одного из гостей. – Может, ты еще гопака задумал сбацать? Траур сегодня! Люди погибли! Давайте-ка по домам все. И головой думайте, а не получится – сядьте на эту голову, используйте ее, так сказать, по назначению…

…Через несколько дней, по заявлению отца – Евгения Ивановича Скорочкина, его сын – Геннадий Евгеньевич Скорочкин, 1969 года рождения, был объявлен во всесоюзный розыск, потом признан пропавшим без вести, а в 1992 году в соответствии с действующим законодательством объявлен умершим…

Сержант Дмитрий Грибулин был награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза (посмертно) как первый среди военнослужащих, погибших в тот день на улицах Москвы.

Бомжа, зарезавшего Грибулина, похоронили с почестями на Новодевичьем кладбище, на центральной аллее, написав на могильном камне: «Неизвестному защитнику демократии».

Беляев пропал… Не в том смысле, когда говорят «пропал от любви» или – про спившегося человека – «совсем пропал», а в смысле исчез. Совсем!

После кровавых событий в Москве он несколько дней не появлялся на работе и почти никого не принимал. Приезжал в Кремль к одиннадцати, подписывал бумаги и уже через час вызывал машину и отправлялся в свою загородную резиденцию.

В конце ноября он неожиданно задумал съездить в Таганрог. В его графике эта поездка не значилась, и поэтому служба протокола впала в панику, так как любая поездка первого лица готовилась не один месяц. Здесь не было мелочей. Даже кефир на завтрак везли с собой только тот, который нравился начальнику страны. Да и вообще все продукты подвергались тщательному контролю и в специальных контейнерах отправлялись в поездку вместе с генсеком.

Передовой отряд выезжал в точку предполагаемого визита за пару недель. Изучался маршрут перемещения от аэропорта и далее. Не было забора, который передовая группа не осмотрела бы со всех сторон на предмет его эстетической пригодности. И если забор кастинг не проходил, ставили новый или делали косметический ремонт старого.

Не было канализационного люка, оставленного службой безопасности без присмотра, – для верности их просто заваривали на время визита.

Крыши, чердачные окна, башенные краны – все бралось под особый контроль спецслужб.

Неблагонадежные граждане, проживающие в домах, расположенных по маршруту движения, безжалостно выселялись. Кого-то закрывали под надуманным предлогом на пятнадцать суток, кого-то сажали в ЛТП [30] . Не особо злостным – тихим пьяницам, душевнобольным в состоянии ремиссии, всяким подозрительным художникам и поэтам – настоятельно рекомендовали на недельку уехать куда-нибудь к родственникам. А кто таковых не имел или начинал качать права – этих безжалостно отправляли под арест за хулиганское поведение или оказание сопротивления органам милиции.