Аргонавты
Шрифт:
Меж тем на горы алчно набросилась ночь, вмиг поглотив скудные отблески света, проникавшие в нору снаружи.
Как смогли, поудобнее уложили так и не пришедшего в себя Ясона. Несмотря на предосторожности, предпринятые Критием, нога от бедра опухла и налилась свинцовым жаром.
Мы сделали, что могли,- вновь уныло промолвил Критий.
Может, надо ногу отрезать?
– наивно спросила Астурда, видя, как нога юноши превращается в сине-багровую колоду.
Костерок, скудно мерцавший на жалком пайке, при- гас, закраснелся багровыми угольками.
Язык бы тебе отрезать!
– шлепнул дочь Критий.- Какой настоящий мужчина предпочтет влачить убогое существование
Как - умрет?
– ахнула Астурда. Ее лицо, скупо освещенное угасающим костерком, перекосилось от странно багровых бликов и ужаса.
Обыкновенно,-пожал плечами Критий.- Ты ведь не боялась, когда умерла бабушка и даже когда умерла твоя мать?
Но,- Астурда не могла объяснить, что не сама смерть ее пугает, а эта темнота за стенами норы, море, завывающее детскими голосами, и одиночество, пробиться сквозь которое Австурде было не под силу, одиночество юноши, который может умереть, а они даже не смогут ничего передать родным, потому что мало что сами знают о своем случайном спасителе и спутнике.
Все! Спать!
– Критий свернулся, подтянув к груди колени и через минуту захрапел, выводя носом рулады. Девочка долго устраивалась рядом. Ворочалась, со страхом прислушивалась в различимое в ночных шорохах дыхание Ясона.
Наконец, крепкие нервы ребенка преодолели кошмары - Астурда уснула. Но и во сне ее мучало что-то огромное, извивающееся, надвигающееся на девочку чудовище с раздвоенным жалом змеи.
Ясон не пришел в себя и утром. Критий, только-только в дыру туманом пополз серый рассвет, попытался растолкать юношу. Но тело лежало налитой жаром колодой. Ноги не было вовсе: лишь груда вздувшегося мяса. Губы юноши растрескались в кровь.
Тут же птичкой метнулась Астурда, оцепенело замерла в двух шагах от юноши.
Он... умер?
– выдохнула шепотом.
Пока - нет,- хмуро ответил Критий.- Но сама видишь: ему мало осталось шансов выжить.
Питье бы ему...- подал голос черный валун. Наблюдатель колебался: вмешиваться в течение людских дней и ночей ему было запрещено.
Черные валуны появились на земле задолго до того, когда первый человек робко выглянул из пещеры, кутаясь в звериную шкуру. Задолго до того, как вообще на земле возникла любая жизнь.
В далеких воспоминаниях, означавших для людей вечность, а для черных валунов - лишь миг, наблюдатель видел эти места совсем иными. Красное солнце лениво висело над горизонтом, бросая скупые отблески на скованную льдами землю. Завывали ветра: их бы сравнить с воем бешеных псов, но и псов, и никаких иных тварей не было в вечной ледовой пустыне. Лишь оттенки снега: от холодно белых до густо синих в тени обледенелых скал. Черный валун не испытывал ни холода, ни одиночества, хотя всегда знал, где и чем заняты другие наблюдатели. Были ль черные камни творением богов или демонов? Черные камни просто ждали смутного часа, чтобы выполнить свое предначертание. Что за долг был у наблюдателя? Он ни разу об этом не задумывался: придет время - все откроется само. А с течением лет валун и вовсе решил, что о нем забыли. Но и это наблюдателю было безразлично.
Он видел, как ленивое солнце словно очнулось от спячки. Видел небо, теряющее серость и прояснившееся голубизной. А однажды услышал странный гул, неведомый ранее. Было похоже, что по горам прокатилось эхо лавины; снега, громоздясь скользкими глыбами иногда не выдерживали собственного веса и падали, увлекая за собой новые пласты.
Черный валун заслушался: так
завораживающе могуч был незнакомый звук, который, не умолкая ни на минуту, шел откуда-то издалека. Он порождал раскаты, отголоски. Ширился подковой, захватывавшей все новые пространства. И равнодушный валун, столетиями не трогавшийся с места, даже изменил своим привычкам и решился взглянуть, что означает странный шум.Он пробрался к выходу на поверхность: теперь от внешнего мира валун отделял лишь многометровый пласт льда, а лед, как известно, достаточно прозрачен для опытного наблюдателя. Валун огляделся, выпустив на поверхность усики с темными бусинками глаз. Глазки оторопело вертелись: в сознании наблюдателя мелькали обрывочные картинки неба, кусочек моря, бело-кремовая земля, словно воздушное пирожное. Но ни единого существа, способного так рычать, грозно распугивая тишину многих веков.
И тогда черный валун вспомнил, узнал этот чарующий рокот: то отступал, беснуясь, пятясь, взрывая землю, ледник.
И, значит, скоро, конечно, скоро по меркам наблюдателей, в эти места придут те, кого столько ждал черный валун. Он теперь знал, что призван на землю из небытия, чтобы следить за людьми. Зачем? А это сторонних не касалось.
И люди, пробуждая валун от длительного оцепенения, пришли: напуганные миром и необъятностью того, что человечеству предстояло постигнуть. Вначале эти двуногие создания вызывали у наблюдателя лишь любопытство, с острой примесью жалости. Не успев укорениться на одном клочке суши, людские племена тут же отправлялись на поиски новых угодий для охоты. Достигнув благодатного края, обласканного солнцем, человек тут же бросал все, чтобы в утлой лодчонке, выдолбленной из ствола многолетнего древа, отправиться к далекому острову в море, на котором и нет ничего, кроме песка да отшлифованных волною камешков.
Валун забеспокоился: подопечные, как он уже относился к людям, никак не могли угомониться. Напрасно валун ждал, что, достигнув некой вехи, человечество успокоится, займется собой и своими делами. Нет, человек по-прежнему рвался куда-то к заоблачным высям, погибая, умирая в жестоких войнах и сам для себя выдумывая новые испытания, словно без бесконечного плавания не мыслил свое бытие.
Валун сколько раз порывался, отринув запрет, остановить безумцев. Но люди, эти таинственно непостижимые существа, слушались лишь своих желаний: ни логика, ни предусмотрительность не отличала поступки человечества.
И валун отказался от бесплодных попыток постичь, уединился в голых и пустынных горах. Нет, так и сюда пришли люди. И теперь, опять-таки пострадав от глупого любопытства, один из них умирал.
Наблюдатель колебался. Острой иглой кольнуло то постыдное воспоминание за несовершенный поступок. Будь у наблюдателя эмоции, он бы сказал, что его мучает совесть. Но он так и не вмешался.
Тогда черный валун обитал в почти столь же неприступных горах, где лишь лавины да камнепады нарушали его уединение. Но однажды нечто, затмившее солнце, темное пятнышко на дальнем утесе отвлекло наблюдателя от размышлений.
Черный валун присмотрелся. Две крохотные фигурки, одна чуть тоньше и ниже, были словно очерчены черной гуашью на мокром полотнище утреннего неба.
Судя по токам, истекавшим от одного человека к другому, эти двое, соединенные любовью, были в кровном родстве.
Сын и отец,- определил наблюдатель, и уж хотел вернуться к прерванным раздумьям, как что-то странное, деталь, не поддающаяся определению, заставила наблюдателя пристальнее вглядеться в стоящих у края резко уходящего вниз утеса.