Аптекарская роза
Шрифт:
— Тебе сразу следовало прийти ко мне. — Голос архидиакона звучал холодно. — Но что сделано, то сделано. — Он немного смягчился. — Отдыхай теперь, Николас. Я тебя оставлю. Тебе нельзя утомляться.
Услышав это, Люси повернулась, чтобы уйти. Шагнув вниз со ступеньки, она увидела, что внизу, в тени, затаился Оуэн и наблюдает за ней. Господи. А за ее спиной шаги уже приближались к двери. Сердце женщины бешено забилось. Ансельма она боялась гораздо больше, чем Оуэна Арчера. Люси начала спускаться, но в панике позабыла приподнять юбки и наступила на край подола. В следующую секунду она полетела вниз. «Безмозглая дуреха». Ее подхватили сильные руки: Оуэн поймал
— Миссис Уилтон оступилась на лестнице, Тилди. Усади ее у огня и дай что-нибудь выпить.
— Боже мой! Да. Сэр. Мэм.
Служанка отвела Люси к скамье у очага и помогла поправить одежду.
Оуэн вернулся в лавку. В дверях стоял архидиакон и промокал платком лицо. Завидев ученика, он кивнул и вышел.
Люси с благодарностью приняла из рук Тилди шаль и чашку подогретого эля. Ее пальцы слегка подрагивали, когда она подносила чашку к губам. Тилди разохалась, увидев оторванный подол, и тут же уселась напротив, чтобы подшить его. Пока она работала, Люси пыталась забыть, как Оуэн поймал ее и поднял в воздух. Пыталась не вспоминать его запах, его тепло.
Почему он стоял внизу лестницы? И как долго? Вот о чем нужно думать, а не о том, как приятно было оказаться в его объятиях.
А еще следовало задуматься над разговором архидиакона и Николаса. Кто этот скользкий тип? С чем не может жить Николас? Подслушивание ничего ей не дало — только напугало и бросило в руки Оуэна.
— Ну вот. — Тилди поднялась и кивком указала на зашитый подол. — Не очень красиво получилось, зато вы больше не споткнетесь.
Она раскраснелась, выслушав благодарность, и снова принялась драить стол.
Люси сделала глубокий вдох и пошла в лавку. Оуэн как раз обслуживал посетителя, поэтому она подождала, затеяв для виду возню со склянками и ложками и пытаясь не смотреть на него. Когда наконец они остались вдвоем, она спросила:
— Ты меня искал? Нужна моя помощь?
— Да. Мне было кое-что неясно насчет мази для Элис де Уит.
— Я услышала, что Николас повысил голос. Мне не хотелось, чтобы архидиакон его расстраивал.
— Прости, если напугал.
— Я благодарна, что ты не позволил мне упасть… — Под его пристальным взглядом она раскраснелась. Этот единственный глаз, казалось, буравил ее насквозь. — Так какой был вопрос?
Он вздрогнул, а потом усмехнулся.
— Хороший повод сменить тему.
Ей захотелось влепить ему пощечину за такую дерзость, но он сразу стер с лица ухмылку и занялся делом без лишних замечаний.
Но инцидент не был забыт. Весь день она ловила на себе внимательные взгляды ученика, от которых ей становилось не по себе. Не робкий взгляд исподтишка, которым смотрят на того, кто нравится, а настороженный и пытливый. Он не поверил ее объяснению, почему она стояла, прижавшись ухом к двери. Или, может быть, из-за собственного страха она не смогла верно судить. Но он задавался вопросом. Да, наверняка он задавался вопросом, с чего бы ей подслушивать беседу собственного мужа с гостем. Впредь придется быть осторожнее.
Но в тот день не одна Люси занимала все внимание Оуэна. Краем глаза она замечала, что он, как только переставал следить за ней, тут же переводил взгляд на входную дверь, словно ожидал посетителя.
Наконец Люси не выдержала:
— Кто-нибудь пообещал прийти? Ты так смотришь на дверь, словно ждешь кого-то с нетерпением.
— Я… нет, я никого не жду.
Вечером Оуэн вышагивал
по своей комнате, пытаясь забыть, как держал Люси на руках, как билось ее сердце у его груди, как ее руки обхватили его шею. Весь вечер в таверне он ловил себя на том, что думает о миссис Уилтон, вспоминает аромат ее волос, тепло ее тела. Было бы полезнее, если бы он сообразил, как выяснить, что она там делала, столь явно подслушивая разговор мужа с архидиаконом. Неужели она что-то заподозрила? Или забеспокоилась, что они что-то знают?День превратился для него в сущий ад, пока он, отгоняя от себя мысли о Люси, дожидался разрешения переговорить с Вульфстаном. Оуэн беспокоился насчет монаха. Нужно было поделиться с аббатом своей тревогой. Возможно, тогда он получил бы аудиенцию.
А позже Оуэн поджидал Дигби в таверне, но тот не появился. Такая досада. Оуэн намеревался сообщить приставу, что брат Вульфстан рассказал архидиакону о его визите. И обязательно нужно было выяснить в подробностях весь разговор между Дигби и Вульфстаном, прежде чем он встретится с лекарем.
Оуэн попытался сесть и спокойно подождать, но это оказалось еще более мучительно. Час не поздний, Дигби мог бы появиться. Возможно, Оуэн слишком рано сдался. Но ожидание вымотало его. Бесс хлопотала в кухне и не могла поговорить с ним, а Том был никудышный собеседник.
Кроме того, от всего этого сидения Оуэн совсем потерял покой. У него даже разболелась спина. Нет, седло все-таки лучше для мускулов, чем твердые деревянные скамьи. Тут ему пришла в голову мысль прогуляться до жилища Дигби. Если в доме будет темно, он пройдет мимо. Но если в окнах окажется свет, он попробует вызвать пристава и поговорить с ним. И тогда, возможно, ему станет легче.
Подтаявший снег на улице вновь застыл, образовав ледяные колдобины. Колкие снежинки падали, обжигая лицо и ослепляя, когда таяли на теплых ресницах и скатывались в глаз. Оуэн, чертыхаясь, смаргивал влагу. Он знал, что, будь у него два глаза, это все равно не решило бы проблемы. Больше всего его раздражало отсутствие второй линии обороны, к которой можно было бы прибегнуть, если один глаз подведет. Он мог споткнуться в ту секунду слепоты и свалиться на мерзлую землю. То, что он понимал причины своей тревоги, ему не помогло. Он понял, что превратился в старика, одолеваемого страхами.
Людей на улице попадалось мало. Наверное, час был не такой уж ранний, как он предполагал. Вряд ли окажется, что хозяйка Дигби все еще не спит. Ладно, все равно ему нужно было пройтись.
Он дошел до дома Дигби, хорошо освещенного на первом этаже. Дверь была нараспашку. Небольшая группа людей собралась на противоположной стороне улицы и наблюдала за домом. Возле дверей болталось несколько маленьких оборванцев.
Под недружелюбными взглядами молчаливых наблюдателей Оуэн подошел к двери. Ребятишки посторонились, и он постучал.
— Она не услышит, — заметил мальчишка в опорках и с заснеженной головой. — Она плачет над телом.
— Чьим телом? — спросил Оуэн и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь.
Он оказался в небольшой мастерской, где вдова Картрайт занималась шитьем. В дверях задней половины дома стояли двое мужчин, а за ними ритмично раскачивалась, завывала плакальщица.
Когда Оуэн вошел, мужчины притихли и отступили в сторону, освобождая проход.
Оуэн разглядел согбенную плакальщицу, одетую в черное, и двинулся к ней. На дощатом столе лежало разбухшее бескровное тело. Дигби. Зловоние смерти успело заглушить характерный для этого человека рыбный запашок. Кто-то положил ему на веки монеты.