Анюта
Шрифт:
Время все путает. Какие-нибудь десять-двадцать лет неузнаваемо меняют прошлое. Даже если убрать глупые домыслы и издержки чужих мнений, все равно никому не удастся вернуть прошедшее в чистом виде и понять, как же все было на самом деле.
5
Когда Петька Карабин появился в Дубровке, он уже несколько лет как перестал быть деревенским и старался не вспоминать свою убогую деревеньку под Брянском. Но и городским он пока не стал, не было у него в городе ни кола ни двора. Но Карабину вполне хватало сознавать, что уже не деревенский, и гордиться этим. Как он не любил деревню! Не только за нищету и голодуху, коих хлебнул с лихвою. Его доконала безысходность природного цикла. за зимой обязательно наступала весна - и начиналось все заново: навозница,
После армии завербовался на стройку и ни разу не заскучал по дому. Там оставалась мать с двумя младшими братьями, старшего уже где-то носило по свету. Матери он два раза отправил переводы по полсотни, несколько дней после этого ходил очень довольный собой и как бы между прочим не забывал напоминать друзьям, комендантше из общежития, что регулярно посылает домой деньги.
Каждый год собирался навестить родню, но все не получалось. В мечтах Петька не раз видел, как он наедет в свою родную глухомань. но для этого надо сначала одеться, разжиться деньгами. Как пели старики в допотопной песне про ухаря-купца, хотелось ему чем-нибудь народ удивить. Гульбою или городским шиком.
Костюм он решил шить из синего бостона, а плащ хорошо бы светлый, китайский, как у инженера. Как он называется? Габардин, кажись? "Бостон, габардин, шевиот, аккордеон", - часто повторял он про себя и шевелил губами.
Эти замечательные словечки напоминали о том, что настоящей жизни Петька Карабин покуда не видал и не нюхал, только сейчас понемножку начинает она ему показываться. Обидно, конечно, что за три года так и не сумел поднакопить деньжат и справить себе обновки.
И время неизвестно куда девалось. Давно ли он обосновался в общежитии и стал вольной птахой, без дома, без родни, только сам по себе и сам для себя. И сначала такая воля ему очень понравилась. Работу и просто жизнь Петр никогда не смешивал: работа есть работа, отработал и гуляй. Жизнь начиналась вечером. Подбиралась компания, бегали за три улицы к знакомой бабке за самогонкой. Как всегда, не хватало, посылали скороходов и во второй, и в третий раз.
Сам дошел Петька, нутряным чутьем уловил, как слепить свой образ, а потом его понемножку досоздавать. Один опытный дружок его учил, что бабы природную мужскую грубость чуют, как кошки валерьянку, и для них эта грубость слаще меда. Вот он и старался так "казаться" девкам, чтобы они за версту видели его дикую, необузданную натуру. И некоторым, кажется, нравился.
Но не всем. Многие от него шарахались, как от сатаны. Сам Петька давно понял, что ему нравятся чистенькие, обкультуренные горожаночки. А они капризные. Им подавай обкатанных, нахватанных по городам парней, которые научились и пошутить, и позубоскалить с девчатами. Карабин так и не научился. Самолюбие его на каждом шагу страдало. Сколько раз на его глазах дружки уводили самых видных девок. А Петьку любили вдовы и разведенки за тридцать.
За два года Петька поменял несколько строек, но не смог совладать даже с малой программой - подработать и приодеться. И вдруг весной подворачивается ему работенка - на строительстве дороги. И деньги на дороге обещали хорошие.
Так в начале лета Петька очутился в Дубровке. И первые деньки прожил здесь с большим удовольствием, потому что ощутил сам себя в новом, заманчивом качестве - городским строителем.
Эту роль Карабин играл очень старательно. С каким-то лихим ухарством и шиком носил свою грубо сколоченную, кряжистую фигуру, не приглаживал буйные каштановые патлы. Рубашку на груди всегда распахивал настежь, чтобы видна была тельняшка или молодецкая грудь.
Деревни встретили заезжих рабочих радушно и с любопытством. Но это продолжалось недолго.
Недели через две исчезли, как сквозь землю провалились, три стожка на делянке бабки Купренчихи. Не знали, что и думать, никогда у них такого не бывало. И прошел слушок - а слухи на пустом месте
не растут, кто-то видел, кто-то слышал: увезли сено куда-то за Починок строители, продали и пропили. С трудом верилось в такое злодейство.– Это же нечеловеки какие-то, бабы! Старуху не пожалели, она билась до седьмого поту, собрала себе сенца...
Слухи еще раз подтвердились. Строители предложили одному мокровскому мужичку, тоже выпивохе, быстро провернуть одно дельце: отвезти сено в Починок, есть покупатель, а стогов много стоит на прилеповском лугу. Мужик в ужасе замахал руками: "Что вы, ребята, мне же здесь жить, а вы уедете". А потом по пьяни проговорился женке...
В воскресенье после обеда собрали толоку бабке Купренчихе, сошлось человек двадцать. И Анюта с матерью как-то вечером гребли ее сено. Успокоили старушку. Строители об этом узнали. Скоро заметили они и резкую перемену к себе: говорили с ними неохотно, отрывисто, не глядели в глаза. Перестали продавать им самогонку в Дубровке, бейте ноги аж до Козловки; перестали давать молоко - дружба врозь.
Сено старались поскорее вывозить ко двору, а если замешкаются, то оставляли на всю ночь сторожей. Не все, конечно, строители были шалопутные. Попадались среди них хорошие, совестливые парни, те переживали.
Дальше - больше: не поделили девку в Мокром и передрались мокровские парни со строителями. Потери были с обеих сторон, но строителям больше перепало, потому что они в меньшинстве. Стоит, стоит, так им, ворюгам, и надо, говорили в деревнях.
К тому времени, когда Карабин впервые попался Анюте на глаза, строители успели утратить доверие и приязнь дубровцев. Шла она как-то с ведрами к колодцу, как вдруг из-за угла вылетел всадник. А под седлом - Белка. Анюта помнила еще Белкину мать, тоже белую лошадь, - отец очень любил эту масть, поэтому и выбрал такую себе для разъездов. Как молодцевато, лихо он сидел в седле, просто загляденье. Не то что этот лохматый.
Петька заметил, как она разглядывала лошадь, но принял это внимание исключительно на свой счет.
– Эй, сероглазая, ты чего это мне навстречу с пустыми ведрами?
– заорал он хриплым голосом и резко осадил Белку.
– Черт, горло пересохло. А ну-ка, дай напиться.
Анюта ничего не ответила и сердито отвернулась.
– А ты не местная, я всех девчат в округе знаю, тебя ни разу не видал, и не похожа ты на местных, уж я в колбасных обрезках разбираюсь, - кричал Карабин, нахально разглядывая Анюту.
Неделю назад Петька подцепил у кого-то из строителей эту поговорочку и теперь к месту и не к месту ее вставлял. Нынче прихомутка была явно к месту. Девчонка ему очень показалась: тоненькая, легкая, как балерина, по виду она была точно горожанка, медичка или учительница; наверное, приехала в отпуск к родне. И вдруг эта "горожаночка" Петьке выдала:
– В колбасных обрезках ты, может, и разбираешься, а лошадь запрячь не умеешь, вон узду как затянул...
Петька даже оторопел:
– Ты меня еще будешь учить! Да я... да я вот с таких лет с лошадями дело имел.
Но она, даже не взглянув на него, повернулась и полетела к колодцу. Петька терпеть не мог строптивых девок и от любой критики в свой адрес сатанел.
Он был обидчив не в меру, но и отходчив, не злопамятен. Поэтому через три дня, в субботу, столкнувшись с Анютой лоб в лоб на крыльце клуба, радостно гаркнул:
– О, старая знакомая!
– И облапил ручищами за плечи.
Анюта на мгновение окоченела от стыда и негодования. Она брезгливо сбросила с плеч его руки и укрылась за спинами Маши и ее кавалера. Очень пожалела, что согласилась пойти в клуб именно сегодня. А все Маша: пойдем, говорит, пойдем, гармонист будет хороший с Мокрого, бегает к одной нашей девке, Клавочке Никуленковой. Надо же, к Клавочке, подумала Анюта, она на три-четыре года моложе меня. Подросли новые невесты, а они уже, считай, старухи. Ей пошел двадцать третий год, и она безжалостно записала себя в перестарки и совсем перестала ходить в клуб и на вечеринки.