Антиглянец
Шрифт:
Жизель без запинки цитировала пресс-релиз. А еще говорят, Бундхен – плохая актриса. А вы попробуйте дословно повторить эти гладкие обтекаемые формулировки. Рекламный боекомплект про новую женственность и эликсир красоты годился для любых духов. Да и для помад и теней – вполне подошел бы. Я восхищалась – в этом флаконе идеального тела с бразильской попкой живет настоящий профессионал!
Яну поздравляли.
– Харроший, харроший!
– Ты гениально сказала!
– У Янки идеальное произношение!
– Жаклин, а когда мое интервью? – спросила Настя.
– Сейчас
– Ждет давно, – Ведерникова махнула рукой в сторону сцены, возле которой стояли люди с телекамерами.
Жизель и Николя Орсе исчезли в облаке света.
– Настья, пора! – Жаклин подхватила Настю под ручку, они понеслись к сцене, туда, где в огромной зеркальной стене угадывались очертания маленькой двери. Через нее, как я успела заметить, просачивались в Зазеркалье небольшие группки с телекамерами.
Разговор за столом тут же вырвался из жестких рамок beauty-официоза.
Оксана рассказывала Марусе о своем детстве:
– В 14 лет он меня трахнул.
– А ты что?
– Залетела сразу.
– И что?
– Что, что, аборт сделала! Знаешь, кто он был?
– Ну?
– Вор в законе. Реальный бандит. Убийца. Я потом от него два года скрывалась. К бабушке в Минск уехала.
– Офигеть!
– Но красивый!
Минут через двадцать Настя и Жаклин вернулись.
– Фантастическое интервью, лучшее в моей карьере! – объявила Ведерникова, усаживаясь за стол.
– Вы знаете, что сказала Жизель Настья? Что она красивей, чем модель! Мы должны пить за Настья! – кричала Жаклин.
Снова несли шампанское, и мы пили за Настю, за Яну, за Жаклин, за Дом L’Or, за новый аромат. Еды все не было, и мы давно были пьяны.
Николя Орсе вышел из Зазеркалья и занял место за своим столом. Жаклин скомандовала:
– За мной!
Мы застучали каблуками по зеркальным плитам. Жаклин подвела нас к Николя. Франсуа сидел рядом.
– Мы показать русский делегация! Какая прекрасная шоу!
Мы стояли перед отцом и сыном в третьей позиции. Как девочки на выбор. Николя оглядывал нас с ног до головы. Франсуа пил шампанское и смотрел в одну точку. На Настю. Я поняла, на что это похоже. Однажды я заехала в переулок возле Шаболовки и уперлась в шеренгу девиц. Они стояли в свете фар – с голыми ногами, замерзшие и скукожившиеся под взглядами мужиков, осматривавших их из машин. Бандерша, наклонившись к окну, тыкала в девиц пальцем – какую?
Жаклин наклонилась к Николя и о чем-то говорила с ним, показывая на нас.
Черт, это панель! Зеркальная панель. И уйти нельзя. Потому что рекламный бюджет. Ха, и здесь бюджет! Только деньги другие. Сумасшедшие.
– Самый красивый редактор русские, – Жаклин была пьяна и счастлива.
Мы вернулись за стол. Праздник продолжался. Принесли спаржу в лужице коричневого соуса, в центре звездочка из фрукта, название которого я все время забываю. Люди начали рассасываться. Мы сидели.
Яна кричала:
– Мясо, принесите мне мясо!
Принесли лапшу, маленький холмик на огромной тарелке.
– Это «доширак»!
Унесите «доширак» и дайте нам мясо!! – кричали мы все. По-моему, официант понял слово «доширак». И принес еще две бутылки дорогущего шампанского Diamonds, которым торговал концерн.Жаклин ничего не ела. Только пила шампанское. Как воду. В левой руке она держала бокал, правой наливала из бутылки. Скорость оседания пены отставала от темпа Жаклин, и жидкость переливалась – на стол, на платье, на мех.
Наконец принесли мясо. Уже ничего не хотелось.
– Oui, мьясо! – Жаклин съела сначала свое, потом чужое – девочки сгружали ей вырезку со своих тарелок. – Я привезу вас Парис через месяц! Кто поедет со мной? Жить будем один номер.
– Я!
– И я!
– Жаклин, я обожаю Париж. Жаклин, слышишь, Париж – это Жаклин! – кричала Таня.
– Всем налить! – приказала Жаклин. Бутылки не хватило. – Еще champagne!
Несли шампанское и десерт. Шоколадный шарик, покрытый серебряной глазурью, под карамельной сеткой. Духи в карамели, аромат в шоколаде.
– Можно мне чай? – спросила я Жаклин.
– Сначала надо есть десерт! Пей champagne вместо чай.
К столу подошли Николя и Франсуа.
– Vive la Russie!
Франсуа встал позади Насти и положил руку ей на плечо. Она не растерялась.
– Жаклин, нужен фотоаппарат!
Жаклин сунула сумку в руки Марусе.
– Достать! Настья, где твой оператор? Он снимать нас! Почему ты не усадить его здесь?!
– Потому что он всего лишь оператор, Жаклин, – смиренно объяснила Ведерникова.
Маруся наконец нашла камеру и прицелилась.
Фото Насти, Франсуа и Николя. Жаклин поднялась, опираясь на бутылку. Жаклин, Настя, Николя, Франсуа. Девочки вскочили с мест и обступили владельцев империи роскоши.
– Сними нас всех вместе! – попросила меня Маруся, которая рисковала остаться за кадром. Я кивнула.
– Встаньте ближе!
Я выстроила композицию: Настя на стуле, на ее плече – пьяная рожа Жаклин с размазавшейся помадой, Николя и Франсуа за спинкой стула, Яна, Оксана и Саша жмутся к лацканам пиджаков старшего и младшего Орсе, Маруся и Таня встали на цыпочки, пристраивая свои головы между благородными сединами отца и черными кудрями сына.
Три кадра. Настя без бокала. Настя с бокалом. Третий смазан – Франсуа нагнул голову и что-то шепчет на ухо Насте.
– Merci bien!
Франсуа обменивался визитками с Ведерниковой, Жаклин что-то жарко обсуждала с Николя. Наконец они ушли.
Почти все сорок столов опустели. Остался один русский – в полном составе.
– Мы гулять дальше!
Я чувствовала, что леденею. От холодного шампанского начинало болеть горло, кондиционер шпарил вовсю, по залу гуляли сквозняки. Ленкино платье, которое было мне все-таки маловато, впивалось в спину. Уже час ночи.
– Может, уже можно уйти? – спросила я Оксану.
– В принципе, можно. Но я посмотрю на тебя, если ты сделаешь это первой.
Я вздохнула – значит, нельзя.
Девочки рассматривали фото, передавая камеру по кругу.