Антиглянец
Шрифт:
– Алена, у вас ведь скоро день рождения?
– Да, 1 июля.
– Вы машину себе подарите. Вам пора на другой ездить!
Это было хуже, чем битва Миранды Пристли со свой ассистенткой. Андреа обслуживала интересы Миранды, вещи Миранды, собачек Миранды. Я обслуживала комплексы и фобии. Такое впечатление, что, вырывая из душ, тел и графиков подчиненных кусок за куском, Волкова компенсировала недостаток любви – если терпишь, значит, любишь. Она тащила из нас жилы и наматывала на барабан своего сердца, вращавшийся вхолостую.
Человек с ружьем открыл передо мной шлагбаум, и я вырвалась, наконец, из резервации коттеджного поселка на большую дорогу Рублевку. Черт! И в начале двенадцатого у них тут пробка. Что, так много менеджеров едут к своим хозяевам, чтобы покормить их
Мне тоже бы надо наградить себя за мучения сегодняшнего дня. Я порылась в бардачке – туда я складывала недельный улов нарядных конвертов, адресованных «г-же главному редактору», на случай, если выеду с работы раньше десяти вечера. Неотоваренные приглашения скапливались и потом находили последний приют в мусорном баке возле дома. Приглашения посетить Рублевку в выходные я не использовала никогда – если не Богу посвятить седьмой день, то уж и не Мамоне. Надо же, нашла! «Уважаемая… автосалон… на традиционную вечеринку Barviha Luxury Car и презентацию нового купе Bentley Brooklands…» Так «Бентли» же наша любимая тачка! Мне, может, тоже такую купить?
Я внаглую сунула нос в гущу машин, разрезав встречную пробку напополам, выстояла очередь на подземную парковку, нырнула в катакомбы, приткнула Бурашку на единственное свободное место в запрещенной зоне, обозначенной полосатым пограничным скотчем, и заскрипела каблуками по резиновому покрытию – быстрее туда, на волю, где рейв и драйв.
На площади было не протолкнуться. Девушки-промоутерши, скучавшие за опустевшими липкими стойками, где только что закончили наливать, кадрились с местными парнями. Парни были деревенские, из окрестных Жуковок-Барвих. Молодежь. Дискотека авария. Раздача еды тоже закончилась, пластиковые тарелки с вышелушенными тарталетками валялись в беспорядке на пустых столах. Я приехала в самый разгар. Летом будет жарко – так предсказали в фильме «Жара». Белые штаны, белые платья, загорелые коленки, плечи, груди… Народ, распаренный, расслабленный, ленивый, слонялся туда-сюда, топтался возле сцены. Что-то было в этом курортное, провинциальное, из давно забытых профсоюзных времен, когда обитатели санатория вываливали после ужина на вечерние танцы. Только на площади топтались не пожилые тренировочные папики, а их внучата, прошедшие тюнинг и апгрейд. И ни одного знакомого медийного лица. Правильно, здесь же только местные, это их деревенская гулянка.
Как не походила эта толпа на счастливых газированных французов на Каннской набережной… Какие мрачные, тяжелые взгляды, под которыми прибивается к земле придорожная летняя пыль. А с чего бы это – жизнь-то удалась, мазнули черной икрой по красной. Но выглядели они так трагически неуверенно, как будто разбогатели случайно или от большого несчастья. Болталась на них новая жизнь, как вытянутые отцовские синие треники, никак не получалось подшить по фигуре…
Мы с Мишкой как-то обсуждали книжку «Casual» и вообще рублевскую девичью прозу, и он сказал:
– Это такие книги-вуду, новый литературный жанр. Они пытаются доказать самим себе, что живут на Рублевке и это им не снится. Знаешь, что такое вудуизм? Ставят свою куклу в центр Барвихи, люди подходят, колют иголками, щипают за жопу. Чем больнее щипают, тем лучше. Значит, не снится…
Я двинула в автосалон. Там стояли чистые невинные машинки, трепещущие, как конфирмантки в ожидании – как сложится их судьба, в чьи нескромные руки они попадут, – мужчин, мальчиков, девиц? Кто будет гладить их кожу, вставлять в них ключ, насиловать юный мотор… Что это будет – любовь или смерть? Я вспомнила убитую на дороге машинку. Точно такая же стояла здесь – вот она, нарядная, на праздник к ним пришла. Bentley Continental. Совершенство… Вокруг машины клубились дети, лет 18—20. Потенциальные покупатели. Лезли внутрь, крутили руль, давили на клаксон, мучители каштанок… Как же я люблю машины. Они ни в чем не виноваты, ни в ценниках на стекле, ни в подростковых
комплексах покупателей. Они прекрасны сами по себе… Села за руль «Феррари». Не нравится. Слишком мужская. А вот «Мазерати» хороша… Изящная, высокомерная. Абсолютная гламурная красотка. Шляпу сюда, очки и Одри Хепберн! Невозможно, все-таки, сопротивляться очарованию красоты. Гламуром это называется или нет. Ну хорошо, согласна, пусть гламур. Слово, которое теперь надо ставить через запятую после слова красота. Но совершенства форм и полноту содержания это не отменяет. «Вы – царица экрана и моды, вы пушисты, светлы и нахальны… и летит, напряженно и дально, голубая «Испано Суиза»…» Жаль, нет песен про «Мазерати».– О, кто к нам пришел! – возле машины стояла Краснова и целилась в меня камерой мобильного, – Примериваешься, купить хочешь? Сфотографировать на память?
Я не видела ее с тех пор, как… Как у нее хватило наглости подойти? Я вылезла из машины.
– А чего так поздно на презентацию? Уже все разъезжаются.
– Да я просто мимо ехала, заскочила, – зачем-то ответила я, вместо того чтобы молча уйти. – У Волковой на даче загорала, чай пили.
Краснова помрачнела. Ха, я научилась доставать людей до печенок! И это тоже был неоценимый опыт глянца. Не знаю, правда, годился ли он для другой жизни, где успех не выставляют в качестве щита от врагов.
– И как Аня?
– Отлично!
– А мужа ее видела? Он с вами был?
– Нет, он… он не в Москве, – не надо болтать лишнего, осторожности я тоже научилась.
– Да, я знаю, он во Франции.
К нам шел человек в очках.
– Здорово, красавица! Машина и женщина – вот идеальная пара! Меняйте, девки, мужчину на машину… Только голых телок надо было сюда добавить. Автомобильный стриптиз, почему не додумались?
Гейдельман. Я его знаю.
– Вы знакомы разве, Пашенька? – спросила Краснова, прильнув в Гейдельману и победно глядя на меня из-за его плеча.
– Да, мы с ней пили в Лондоне. Забыл только, как тебя зовут?
– Не важно, – сказала я, усмехнувшись.
– Алена ее зовут, Борисова.
– Точно, точно… Ты у меня олигархов заказывала, помню. Ну, нашла себе паренька или к Паше пойдешь в архив?
– А Алена у нас в эти сказки про олигархов не верит, правда, Алена?
– Правда, – вот черт их принес! Я вспомнила тот скандал с Канторовичем, из-за которого я не попала на «Русскую рапсодию».
– Она, Паш, слишком взрослая. Ты на сколько меня старше, лет на пять или больше?
Вот сука, тоже умеет доставать! Еще пара недель – и буду на шесть…
– А я верю, – продолжала Краснова. – Что нам, девушкам, надо? Сохранять в себе детское ощущение непосредственности, интерес к жизни, правда, Паша?
– Да, девки, вам надо. Без оптимизма вы свихнетесь, – поддержал Гейдельман. – Вот чего с замужем тянули, пока срок годности не истек? А теперь чего говорить – познакомь, познакомь.
Краснова растерялась. А не надо было пытаться привлечь на свою сторону Гейдельмана. Он тут же ее заложил, не разобравшись в тонкостях нашей бабской бойни.
– А у меня новый проект, ты знаешь? Я книжку пишу антигламурную, – Лена ринулась спасать остатки тонущей репутации. – Мы с Пашенькой вместе пишем.
– Антигламурную? Ты? – глумиться над гламуром, и кому, Красновой? Это все равно что собачьему желудку критиковать хозяйскую еду.
– Да, антигламур – это тема сейчас. Вся эта пошлость, глянец, олигархи… Люди от денег с ума сошли… Ты ЖЖ читаешь? У меня там дневник – я про это пишу.
– А ты где работаешь-то? – спросила я, когда она наконец заткнулась. Краснова замялась.
– Знаешь «СС»? Газетка такая альтернативная? Ленка там жжет, кидается бомбами в стеклянные дома звезд политики и шоу-биза! – встрял Гейдельман.
– О как! – это был триумф! Я никогда не интересовалась, кто работает в таких газетах. А оказывается, это Краснова. Я смотрела на нее и не могла побороть недостойное чувство глубокого удовлетворения. Так вот ты где, голубушка. Докатилась.
– Я… Да… Свобода слова теперь только в такой журналистике. Пишем все, что хотим, а не подкладываемся под рекламодателя. У нас тиражи, люди читают, а люди ерунду не будут покупать за свои деньги.