Антициклон
Шрифт:
— Если будем подминать друг друга, некогда и рыбу ловить будет, — грустно усмехнулся Погожев и поднялся с порожка.
Ему было стыдно перед Зотычем за стычку с Малыгиным, за свои бездумные слова, за угрозу уйти от рыбаков. Но в то же время после разговора с Зотычем с Погожева словно свалилась часть груза.
— Пойду-ка и я на спардек, — сказал он Зотычу, снова принявшемуся за бахрому канатов. — Там все же ветерком овевает...
Сейнер, покачиваясь, резал форштевнем стеклянную поверхность моря. За кормой на длинном фалине подпрыгивал на взбитых винтом волнах спущенный на воду баркас. На сейнере все было готово
Когда сейнер приближался к берегу и хорошо были видны тенистые сады и леса — Погожев так бы и кинулся в их спасительную прохладу. Городки виднелись на побережье маленькие, тихие. Ахтопол, Мичурин, Приморск... Их узкие извилистые улочки, словно русла пересохших речек, сбегали к морю. Дома старые, замшелые, с висячими верандами. Деревянные причалики, и рядом с ними стояли рыбацкие лодки, остроносые, как туфли турецкого султана.
— Хотя бы самый ерундовый косячок рыбы, — облизнув потрескавшиеся губы, вздохнул Витюня. — Хоть кошелек остудим. А то от такой жарищи расплавится.
— Кошелек, может, и не расплавится. А мы — точно, — сказал Селенин, почесывая потную грудь.
— Слънце-то силно пече. Много с горешо, — говорит Осеев.
— Практикуешься? — усмехнулся Селенин. — Ты с нами говори по-русски. А то мы не бельмеса в болгарском.
— А что тут понимать? Языки-то очень похожи.
— Ну-у, за тобой не угонишься. Ты у нас полиглот, — вяло тянул Селенин.
Казалось, только одного кэпбрига не брала жарища. Который час подряд сидел он под прямыми лучами солнца, за штурвалом в одних шортах и хоть бы что. Его смуглая кожа стала совсем коричневой и на крупных подвижных лопатках задубенела, как голенища старых сапог.
— Не пойму, Виктор Иванович, из какого такого материала тебя твои предки клепали. Из огнеупорного, что ли? — спросил Селенин, упершись взглядом разморенного человека в спину кэпбрига.
Вдали появился островок ряби. Осеев сразу направил туда свой взор. Убедившись, что это не рыба, кэпбриг опустил бинокль и скосил глаза в сторону Селенина.
— А ты думал, что мои родители такие же бракоделы, как твои, — сказал он. — Они у меня были что надо. Любое дело клепали на совесть.
Как ни храбрился Виктор, глаза у него были воспаленные и усталые. Безрезультатная «беготня» по морю утомляла кэпбрига больше, чем работа.
Леха уже второй раз «шумел» насчет обеда. Но разве в такую жарищу что-нибудь полезет в горло. Ни кэпбриг, ни Селенин, ни Погожев даже не спустились со спардека. Витюня выпил кружку компота и тут же вновь поднялся на ходовой мостик.
На трапе показался Леха. Лицо у него было потное и разобиженное.
— Шо мне, весь обед за борт выбрасывать? — разозлился Леха.
— Не вздумай и вправду выбрасывать! Сам знаешь, кумань на исходе. А потом лапу сосать будем? — донесся снизу окрик Зотыча. Старый рыбак зорко стоял на страже общественного продовольствия, потому что забота о «кумани» была вверена бригадой ему.
— Ничего, Леха, — успокаивал кока Витюня, — спадет жара, все полопаем... Может, и гости будут. Так ведь, кэп?..
Витюня словно в воду глядел, говоря о гостях. Вечером не успели стать на якорь
в знакомой уже им бухточке, как со стороны Созопола стал быстро приближаться к ним огонек катера. На сейнере сразу догадались, что это Никола Янчев.На катере сбавили ход.
— Посигналь! — приказал кэпбриг вахтенному.
Тот три раза моргнул кормовым плафоном. Катерок тут же мягко подвалил под борт осеевского сейнера. Рыбаки не успели закрепить брошенные с катера швартовы, а человек в шляпе и в светлом шерстяном костюме легким прыжком перемахнул на палубу сейнера.
— Здорово, другари! — голос у него был хрипловатый, как у большинства рыбаков, не год и не два побродивших по морю.
Вначале Погожев подумал, что это кто-то другой, а не Янчев. Он представлял его высоким крепышом, с массивным мужественным лицом. По крайней мере, таким сложился он в воображении Погожева по рассказам Осеева. А может, сбили Погожева с толку шляпа и светлый костюм гостя, под которым виднелись белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей и с приспущенным галстуком. Но, увидав, как они с Осеевым тискали друг друга в объятиях — больше не сомневался: это и есть Никола Янчев — друг кэпбрига, прославленный рыбак, депутат Великого собрания Болгарии.
Янчев был среднего роста, худощав. Черты лица тонкие, подвижные. Глаза серые, ясные. Взгляд прямой, быстрый. Лоб высокий, прорезанный глубокими морщинами. Ладони большие и жесткие — ладони рабочего человека.
В каюте кэпбрига Янчев снял пиджак и галстук, еще шире распахнул ворот рубашки и облегченно опустился в кресло.
— Я к вам сюда прямо из Софии, — сказал он, окидывая рыбаков своим быстрым взглядом. — И домой еще не заходил. Петко встретил меня и сказал, что вы здесь...
Янчев говорил по-русски чисто, без акцента. Но дело даже не в том, как говорил он — с акцентом или без акцента: Янчев сразу подкупил Погожева своей неподдельной искренностью, какой-то всеобъемлющей простотой и спокойной деловитостью. Погожев даже не заметил, как они с ним перешли на «ты». Как-то само собой получилось. На какой-то миг Погожеву показалось, что они где-то и когда-то встречались. Но он тут же отогнал эту мысль, как невероятную.
В разговоре выяснилось, что Погожев с Янчевым одногодки.
— Когда же ты успел так поседеть? — спросил Погожев удивленно, кивая на его совершенно белую шевелюру.
— Успел, браток, — сказал Янчев с чуть уловимой грустью в голосе. — Первая седина появилась в пятнадцать. Когда на моих глазах гестаповцы расстреляли отца.
И тут же сменил тему разговора. Он рассказал о старинном обычае болгарских моряков — в бурю откупаться от моря вещами и грузами.
— Так что не удивляйтесь, если к вам в кошелек вместе с рыбой попадет бочонок с вином, — заключил он, улыбаясь.
— О, то, что надо — выпивка и закуска! — подхватил Осеев.
И удивительно, Погожева нисколько не смутило, когда разговор коснулся вчерашнего случая с бутылью вина. Он только рассмеялся и сказал Янчеву:
— Ага, уже наябедничали, значит?
— Доложили. Мол, партийное начальство тут у вас на сейнере строгое. Так что бутыль пришлось убрать. — И, помолчав, добавил: — И правильно. Партия коммунистов любит порядок... Ты с какого года в партии?
Погожев ответил.
— Оказывается, и коммунистами мы с одного года. На фронте вступал? И я — тоже. Когда был в партизанах.