Антициклон
Шрифт:
— Появится, еще не возрадуешься, — фыркнул Витюня. — Тут же следом за скумбрией прибежит.
— Следом и сам черт ей не рад.
— А может, она вперед скумбрии прибежит. Полюбоваться на физиономию нашего Витюни.
— Но-но, полегче. Моя физия больше по нраву скумбрии. У нас с ней взаимная симпатия, — отпарировал невозмутимо Витюня, не отрываясь от миски.
Все поели, дымили сигаретами, только Погожев все еще не мог осилить свою порцию.
— Ты что это, партийный секретарь, слабоват на еду стал? — спросил Малыгин, ощупывая его насмешливо-ироническим взглядом. — Не проработался, видать?
— Выходит, что не проработался, — согласился Погожев, выгребая из миски остатки картошки за борт. —
— Леха дело знает туго, — все с той же иронией Малыгин похлопал по плечу как раз подвернувшегося ему под руку кока. — Товарища начальника надо кормить сытно. Так ведь, Леха?
«К чему бы это он? — подумал Погожев, насторожившись. — Определенно, кто-то из рыбаков успел поведать ему историю с бутылью».
Так и оказалось. Когда уехали болгары, Малыгин зашел в каюту к Погожеву и у них разговор почти сразу же начался об этой бутыли.
В каюте они были вдвоем. Кэпбриг и Селенин в ходовой рубке играли в шахматы. Многие рыбаки сидели в кубрике перед телевизором, смотрели болгарскую программу.
Погожев бесцельно листал судовой журнал, с его однообразными записями о подъемах и спусках флага, стоянках и переходах, и говорил Малыгину:
— Ты же был на правлении. Сам голосовал по всем пунктам...
— Голосовал, конечно, — сухо перебил его Малыгин. — Помню и то, что, мол, тебе, как партийному секретарю, «и карты в руки». Только ты не с той карты ход сделал.
— По-твоему, надо было пьянку устроить? Спасибо за совет, товарищ член правления! — И Погожев отбросил журнал в сторону. Его просто распирало от злости. Может быть, потому, что где-то и в чем-то, подспудно, он чувствовал правоту Васильича.
— Ты сам знаешь, что никакой пьянки бы не было. Да и много ли там этого кисляка. По полстакана на брата, — выдавил из себя Малыгин, и губы его скривились в издевательской ухмылке.
— Как говорит Витюня: надо быть ржавым брашпилем, чтобы думать, что бутыль осталась нетронутой, — сказал он. — И это знаешь ты не хуже меня. Но, мол, ты, как секретарь, свое дело сделал, запретил. И если что — ты не виноват. Пусть отдувается тот, кто нарушил запрет... Конечно, ни Осеев, ни Селенин к бутылке не прикладывались. Петко Стойчев — тоже. Что касается рядовых рыбаков, как наших, так и болгарских, — продолжал Малыгин все с той же ухмылочкой, — так они тебе даже спасибо сказали. Им больше досталось. И я, грешным делом, тоже потянул стаканчик благодаря тебе. Если бы ты не запретил, едва ли бы мне что-нибудь досталось.
Это было уж слишком! Надо немедленно дать отпор Малыгину! Но все мысли, все умные слова в голове Погожева перепутала и затмила жгучая обида. И он вгорячах ляпнул Малыгину, что это его первый и последний выход в море с рыбаками. И когда вернется с путины, сразу пойдет в горком партии и попросит перевести его на работу обратно в порт.
Где-то в глубине души он рассчитывал, что Малыгин будет уговаривать его остаться в рыбколхозе, начнет успокаивать, что, мол, «все перемелется и мука будет».
Но тот и не думал успокаивать. Больше того, как показалось Погожеву, Малыгин будет даже рад, если он так и сделает.
Когда Малыгин ушел, Погожев тут же лег в постель и с головой укрылся простыней. Ему хотелось побыть одному, по-настоящему собраться с мыслями, прояснить, в чем он прав и в чем не прав. Но сделать это оказалось не так-то просто: все захлестнувшая обида по-прежнему будоражила нервы Погожева. «Да, я уйду от рыбаков. Сразу же, как только вернусь с путины! Но зачем было говорить это Малыгину? Зачем? Получилось по-мальчишески, не серьезно», — думал он с неприязнью к самому себе. А эта усмешка, которой одарил его Малыгин перед тем, как закрыть за собой дверь каюты. Только что стоила эта его усмешка! Она так и стояла перед глазами Погожева. И он не знал, чего
в ней было больше — осуждения, ядовитой насмешки или жалости? Но от того и другого коробило Погожева, было ему не по нутру. Его и без того растрепанные мысли окончательно забрели в дебри какой-то беспорядочности.«Кого он из себя корчит? Кто он такой есть? — думал он о Малыгине. — Берет больше других рыбы? Но так ли это трудно, если думать только о себе. Мыслимо ли, чтобы Малыгин, с ущербом для себя, помог товарищу? Да ни в жизнь! Когда у Сербина на прошлой хамсовой путине отказал эхолот, Малыгин даже не остановился, прошел мимо, а не то чтобы навести на рыбу. Навел Осеев. Хотя самому Осееву в тот день рыба так больше и не попалась и он остался ни с чем»...
Когда в каюту вошли Осеев и Селенин, Погожев притворился спящим.
Кэпбриг с инженером по лову долго сидели внизу на диванчике, шелестя промысловыми картами и вполголоса обсуждая районы поиска рыбы.
Глава тринадцатая
Весь следующий день бригада Осеева провела в поисках рыбы южнее Бургасского залива. Сейнер то приближался к берегу, то вновь удалялся так далеко в море, что земля скрывалась за горизонтом. Знойно. Металлический корпус сейнера до того накалился, что не прикоснешься. В кубрике и в каюте стояла нестерпимая духота. На ходовом мостике было настоящее пекло. Рыбаки то и дело окатывали палубу забортной водой из шлангов. Палуба густо парила и вскоре опять становилась такой же сухой и горячей, как и до поливки.
После вчерашнего разговора с Малыгиным настроение у Погожева было подавленным. «Ну, кто ты им, этим людям моря? С какой стороны родня? Самый последний рыбак в душе считает тебя чужаком. А такие, как Малыгин, — открыто. Кого стесняться Малыгину, он — «Король лова»... Нет, Погожев, уходить тебе надо от рыбаков подобру-поздорову. Обратно в порт, диспетчером»...
От жары, табака и невеселых мыслей у Погожева в голове был туман. Он сидел на порожке капитанской каюты и отрешенно-страдальчески тянул сигарету за сигаретой. Невдалеке от Погожева, прислонившись к фальшборту, стоял Зотыч, не спеша сращивая концы двух канатов.
«Вот и для Зотыча кто я такой? — И Погожеву вспомнились слова старого рыбака: «Тебе бы, Погожев, учителем быть, а не в море болтаться», — Вот именно «болтаться», — мысленно согласился он и поднял глаза на Зотыча. Их взгляды встретились, и Погожев тут же отвел свой в сторону. Что-то необычно пристальное, изучающее уловил он во взгляде его выцветших глаз. Но, отвернувшись, Погожев чувствовал, что старый рыбак продолжал рассматривать его с каким-то подозрительным интересом.
Взгляд Зотыча начинал раздражать Погожева. Он уже готов был подняться с комингса и уйти в каюту, как тот вдруг спросил:
— Что это ты, Андрей Георгич, фалы опустил?
— Жарища... Да и с рыбой что-то у нас не ладится...
Зотыч неодобрительно посмотрел в его сторону. Морщины на лице старого рыбака прорезались четче.
— Жара — конечно, есть малость. На то и лето, — сказал он. И, отведя глаза в сторону, помолчав, добавил: — А я ведь слышал вчера вечером. Все слышал...
— Что слышал? — спросил Погожев, хотя сразу догадался, на что намекал Зотыч.
— Вашу перепалку с Платоном. Не нарочно, конечно. Так получилось. Как бы невзначай... Платон любит подмять под себя человека. Это у него в крови. — И вдруг, бросив на Погожева колючий, почти злой взгляд, сердито добавил: — А ты и скис сразу! Молчи, вижу ведь! Партийный секретарь тоже мне... недоделанный. А ты возьми и подомни Платона. Только не так, как он, нахрапом. А по-партийному.