Современная проза

– Нет, – сказал Чаката однажды вечером. – Слишком поздно. В такой час они уже угомонились. – Нет, это была птичка, – сказала она, и ей было очень важно назвать ее этим простым словом, подобно библейскому голубю или зодиакальному овену. – Дафна, девочка моя, – сказала миссис Чаката между двумя шумными…

– Фомина! – Всем дай мясо, а кости кому? Они думают... – Вывод! – перебил Фараон. Он экономил время. В очереди переглянулись. – Покупатель и продавец должны быть взаимно вежливы! – выкрикнула с места выскочка Робинзон. Она стояла в самом хвосте очереди, держала за руку маленькую девочку. – Закрепим…

И еще мы знали, что получим по шее или по морде, что особенно больно, потому что рука как доска. Но это было позже. А тогда мы – маленькие девочки, шести и девяти лет в послевоенном Ленинграде. Мы едим котлету, а наши мысли во дворе: удар лаптой, мяч летит, Ленка бежит, Нонна наизготовке… Иногда…

Он каждый раз задавал этот вопрос, но они были так малы, что свежесть этого вопроса еще не износилась. – Гаяне, – ответила робкая Гаяне, и он поболтал на своей шершавой ладони ее невесомую руку. – Гаяне, Гаяне, прекрасно, – восхитился доктор. – А вас, милая барышня? – обратился он к Виктории. Виктория…

– На какую должность-то? – немножко окая, упорно пытал комбайнер. Он был таким же великорослым, как и Агафон. Видно было, что парень умный и опытный. На его груди поблескивал орден Ленина. – Может, механиком… – первый раз в жизни солгал Агафон и покраснел. – А-а-а, – протянул Полусурсков. Покосившись…

И никому до него не было никакого дела. Ни государству, ни людям. А ему до них – и подавно. Эта заброшенная деревенька была, как остров в океане леса, отгораживающем ее от современной цивилизации и ее сомнительных даров. А Сергуняй – Робинзон Крузо с тремя старухами – Пятницами. Очутившись на этом острове,…

И тут является мильтон выпроваживать нас со стадиона. Нельзя трогать оголенный провод и воспаленных патриотизмом задиристых девочек. «Вы что ведете себя как унтер Пришибеев?» – спрашиваю я звонко и тонко. Тут надо сказать главное. В школе тогда хорошо учили Чехова, и про этого унтера народ знал. Знал,…

— Вот накатит-накатит — все, думаю, смертынька моя пришла… — А куда накатыват-то? На грудь? — А — на всю. Всю вот так вот ка-ак обдаст, ну думаю, все. А после рассла-абит всю — ни рукой, ни ногой не шевельнуть. И вроде я плыву-у куда-то, плыву-у, плыву-у. — Да, — сочувствовал Глухов. — Дело такое…

— Кто ты такой, что шляпу напялил? — не унималась жена. — Как тебе не стыдно? Тебе, если по-честному-то, не слесарем даже, а навоз вон на поля вывозить, а ты — шляпу. Да ты что?! Анатолий знал лагерные выражения и иногда ими пользовался. — Шалашня! — сказал он. — Могу ведь смазь замастырить. Замастырить?…

Я помню, что в это время там, в больнице, я стал нервничать. «Да до каких пор!..» — подумал я. «Женщина-вахтер тогда вообще хлопнула дверью перед носом жены. Тогда стоявшие рядом люди хором стали просить ее: „Да пустите вы жену-то, пусть она к дежурному врачу сходит, может, их пропустят!“ Честное…

Рита ушла. Витька стал ходить по комнате — радиолу не завел: без радиолы сердце билось в радостном предчувствии. Потом помнит Витька: пришла подружка Риты — похуже, постарше, потасканная и притворная. Затараторила с ходу, стала рассказывать, что она когда-то была в цирке, «работала каучук». Потом пили……

«Кого же это? — подумал Филипп, вглядываясь в людей. — Из какой-нибудь деревни, что вверх по реке, потому что не слышно было, чтобы кто-то поблизости помер. Только почему же — откуда-то везут? Не дома, что ли, помер, а домой хоронить везут?» Когда паром подплыл ближе к берегу, Филипп узнал в одном…

Кроме меня, в комнате сидело еще несколько посетителей. И по возрасту, и по внешнему облику они были совершенно непохожими Друг на друга, и я никак не мог догадаться, что могло их свести здесь, в этой комнате. Их роднило одно – выражение бесконечного терпения на лицах. Никто не заговаривал с соседом,…

Ты протянул мне сценарий в плотной бумажной обложке и сказал: — Прочитайте. Я взяла сценарий и прочла название: «Золушка». Я видела, что ты меня рассматриваешь: какое у меня лицо, глаза, волосы. Общий облик. Было непонятно, вспомнил ты меня или нет. Скорее всего нет. Димка Барышев тоже меня рассматривал,…

Морозов был лучшим оперирующим онкологом, в отличие от главного, который был просто главным, но лучшим не был. – Не тяните, дорогая моя, – сказал хирург. – Просто завтра вас будут ждать… «Плохи мои дела», – подумала Тамара Федоровна, видя перед собой серый, в шелушинках конверт. Естественно, никто…

С заговорщицким видом, словно главарь банды, раздающий патроны перед выходом на дело, Джо протянул Роджеру стакан. – Чем конкретно он занимается, этот Эрнст Банг? Так, кажется, его зовут? Банг? А, да какая разница. Так чем? – В некоторых Скандинавских странах это довольно распространенное имя. Он филолог.…

Я сижу в одиночестве на вершине песчаной дюны, лет мне все еще немного. Передо мной расстилается прозрачное голубое море, сверкают белизной гребни волн. Морской ветер прилежно гладит щеки. Пейзаж этот приятен, но что-то в нем безотчетно тревожит. Водная гладь несомненно живая! Вода, должно быть, где-то…

Сэм запрыгал по комнате. „Черти, молодцы, они все-таки сделали это!“ Лето шестьдесят девятого было летом репрессий. В Беркли во время демонстрации был убит полицией девятнадцатилетний Джеймс Ректор. Он стал первой жертвой войны против истэблишмента. Начался суд над чикагской восьмеркой, лидерами…

Это все — кстати об анатомии… Так имею ли я право дать вам это оружие только потому, что вы просите? Где гарантия, что кто-то из вас, хоть единожды ослепленный — пусть даже благородным желанием кого-то защитить не применит его во зло и не присвоит себе право распорядиться чужой жизнью? У меня такой уверенности…

Вся эта длинная очередь по дороге на фронт проходила перед окошком продпункта, каждый пригибал тут голову: одни хмуро, другие — с необъяснимой искательной улыбкой. — Следующий! — раздавалось оттуда. Подчиняясь неясному любопытству, Третьяков тоже заглянул в окошко, прорезанное низко. Среди мешков,…