Чтение онлайн

Елизавета Дмитриевна сама открыла мне дверь, бледная, со следами недавних слез на лице.

В гостиной было много людей: Николай Николаевич вел прием больных. Слава Богу! Значит, он занят и я его не увижу.

Елизавета Дмитриевна провела меня по знакомому коридору прямо к себе в комнату.

– Спасибо, что пришли, - сказала она.
– Я вызвала вас только для того, чтобы сказать вам, что Володя был близок к самоубийству. Придя к нему неожиданно, я прочла его дневник... Там был записан день, когда он собирался покончить с собой. Слава Богу, этот день прошел, но эта минута отдалилась только потому, что он еще надеется.
– Она остановилась и, посмотрев на

меня, пытливо продолжала: - Я не хочу вас обидеть, но неужели вы обычная бессердечная кокетка? Неужели способны ради спорта увлечь молодого человека и довести его до такого отчаяния? Что вас останавливает от брака с моим сыном? Не бойтесь ничего. Вы будете жить лучше, нежели живете сейчас. Никакая кухня, никакая стряпня вас не коснется. Вы будете жить отдельно, в своем уголке, обедать будете ходить к нам. Я буду ухаживать за вами, как за родной дочерью. Никакой нужды не бойтесь. Ее не будет...

– Что вы! Что вы!
– перебила я ее.
– Не говорите мне об этом! Не уговаривайте, не спрашивайте, наш брак невозможен!

– Тогда объясните мне, зачем же вы совсем недавно согласились быть его женой? Значит, это была комедия, ложь с вашей стороны?

– Нет...
– я набралась духу, чувствуя, что делаю святотатство, говорю матери слова, которыми сожгу ее сердце, но вместе с тем я призвала все мое самообладание. Молчать было нельзя, ведь без объяснения мое поведение действительно могло казаться подлым.
– Да, я его любила и сейчас еще люблю. Но я должна с ним расстаться. Он нас обокрал!

Ее глаза сразу точно потухли.

– Не может быть...
– упавшим голосом произнесла она.
– Он не может этого сделать... он же мой сын... Господи, да что же он мог украсть? Неужели что-нибудь ценное... или, может быть, какую-либо безделицу о вас на память?.. Наконец, если вы его любите, ведь любовь прощает...

– Нет, - сказала я, - здесь дело совсем не в морали. Когда любят, разве считают добродетели и взвешивают нравственные качества человека? Но если человек входит в ваш дом, разыгрывает влюбленного в вас и в минуту, когда он добился вашего ответного чувства, он крадет хитро, ловко, мастерски и рассчитанно умно у своей любимой...

– Замолчите! Замолчите!
– перебила она меня.
– Я не хочу... я не могу слышать такие вещи о моем сыне... Ах, Китти, Китти...
– Она вдруг, обняв меня, беспомощно заплакала.
– Я не знаю, что он сделал, может, он сошел с ума, но он обожает вас... простите его! Простите... ради меня...

Я плакала уже с нею вместе:

– Я простила его, давно простила... Я ни капли не сержусь, Бог с ними, с вещами, с золотом. разве дело в том, что он украл и сколько? Мне ничего не жаль, поймите это... дело в том, что я ему больше не верю, нельзя иметь близкого, родного, которому не веришь, нельзя...

– Значит, мой сын вор?
– отерев слезы, вдруг холодно и почти враждебно спросила она.

– Да, - ответила я, почувствовав, как невидимая зияющая пропасть легла между нами.

– Тогда я не смею больше ни о чем вас просить.
– Голос ее стал очень тихим. Протягивая мне какие-то вырванные с золотым обрезом листы, добавила: - Вот возьмите и прочтите дома. Я нашла это в его дневнике. Может быть, займете этим свой досуг... А может быть, ваше сердце дрогнет...

Я взяла поданные ею листки и не помню, как вышла в переднюю. У самых дверей Елизавета Дмитриевна вдруг тронула меня за плечо.

– Ах, я забыла, - сказала она, и в полутемноте передней я вдруг опять увидела во взгляде ее знакомый взгляд милых, глубоких, мягких глаз Владимира.
– Он сказал, чтобы я спросила вас,

не забыли ли вы данную вами клятву прийти к нему еще только один, последний раз?

– Помню и сдержу...

– Но как вам дать знать? Дубов по своему телефону вызывает только Екатерину Прокофьевну. Письма к вам перехватываются, на улицу вас тоже одну не пускают...

– Я сказала, что приду. Мама пустит меня. Она знает, что это будет наше последнее свидание, меня никто не посмеет не пустить.

Я вышла на лестницу, еле сдерживая слезы, но они лились против моей воли, застилая мне глаза, и я, не видя ступенек, держась дрожащими руками за перила, еле-еле спустилась по лестнице и вышла на Знаменку.

Дома мама и Валюшка дожидались меня с большим нетерпением. Мама спросила меня, как будто не придавая этому вопросу никакого значения:

– Что-нибудь изменилось в твоем решении?

– Ничего.

Валюшка насмешливо сверкнула своими черными глазами:

– Наверное, мать тебя уговаривала. Она, может быть, сама участвовала в его подвигах? Нечего сказать, хороша семейка!..

– Я думаю, что он болен, - стараясь сама себя в этом уверить, ответила я.
– Оставьте, не будем больше говорить обо всей этой истории!..

Я хотела сесть в тишине и начать читать данные мне Елизаветой Владимировной листки Володиного дневника, но в это время раздался звонок и пришел Виталий звать меня идти с ним вместе в Дом печати на выступление Маяковского.

Я была не в силах видеть людей, а тем более участвовать в каких-либо развлечениях, и мы решили с ним пойти в Александровский сад.

Только там, на широких его аллеях, среди высокой травы и густой листвы деревьев, я заметила, что лето подходило к концу. Кое-где уже мелькали желтые листья, и листва на деревьях выцвела от солнца, стала серовато-зеленой и выглядела пыльной. Приятно было войти в тенистый сад после душных улиц, на которых раскаленные дневным зноем тротуары и камни домов еще дышали теплом, наполняя воздух духотой.

Опускавшиеся сумерки казались нависшей серой пеленой, все более и более окутывавшей город.

Мы сели на скамью около грота. Виталий был из моих друзей самый красивый, самый юный, и он мне был приятен тем, что в нем не было столько неприязни и злобы к Владимиру, как у всех других. Я с отвращением вдруг вспомнила, что однажды, когда моя мама при Ричарде жаловалась на то, что Владимир портит мне жизнь, что из-за его писем и объяснений я не имею покоя, что он меня скомпрометировал и тому подобное, я увидела, как вдруг злобно нахмурился его лоб и в глазах его мелькнул злобный огонек. Что-то волчье появилось в выражении его лица. Когда мама вышла, он вполголоса, чтобы не слышала Валюшка, обратился ко мне: "Скажите мне одно только слово, и если он вам мешает, если только ваш покой отравлен, прошу, скажите слово - и я уберу его..."

Видя же, что я смотрю на него, плохо понимая, что он этим хочет сказать, он сложил руку свою так, точно в ней держал револьвер, и приставил ее к своему виску. "Понимаете?..
– тихо спросил он.
– Я сделаю это чисто... без всяких следов... только разрешите..."

"Бог с вами! Бог с вами!" Я даже схватила его за руку, а в памяти встало лицо Владимира и его слова: "Да, конечно, он Бронзовый Джон из притонов Нью-Йорка, потрошитель, а может быть, и наемный убийца..."

– Китуся! Прошу вас, не думайте ни о чем, не надо, - ласково сказал Виталий, видимо, угадавший, что я занята всякими неприятными воспоминаниями.- Вспомните надпись на кольце Соломона: "Все проходит..." Лучше послушайте, я прочту вам мою поэму "Евгения", которую я докончил вчера...