Zeitgeist
Шрифт:
– Я была волшебной? – спросила она шепотом.
– Меня не спрашивай. Спроси у зрителей.
Зрители рыдали. Они безоговорочно поверили во все увиденное.
Смывшим с себя грязь и выходящим чистенькими из реки Ваиалуа предусмотрительный Старлиц вручал шорты, майки и шлепанцы. Дрожащая от голода и восхищения публика заспешила вдоль реки к месту, где их ждали такси с работающими счетчиками. Перед особняком Макото для свидетелей волшебства стараниями неутомимого Старлица был приготовлен пир. Он знал, что им требуется. Нагло обманутым необходимо первым делом подкрепиться.
Оставшись на поляне
После белого риса с креветками Зета стала расшнуровывать свои «мыльные» башмаки, глядя на немой телеэкран.
– Зачем тебе виски, папа?
– На Гавайях он дешевле бензина, – объяснил усталый Старлиц.
– Она действительно волшебница, папа? Она похожа на богиню.
Старлиц утомленно посмотрел на свою дочь, потом его пронзила дрожь. Никто, кроме него, никогда не скажет ей правды. У него был перед ней, еще ребенком, родительский долг.
– Милая, мы их провели. Мы смошенничали. Но в поп-культуре это допустимо. Недаром великий Ино пишет в одном из своих священных трудов, что поп-музыка не следует модели изящного искусства, когда вдохновенная личность, гений одаривает праздную публику шедевром. Поп-культура держится на массовости. Все большие перемены в поп-мире создаются жуликами, которые, слепо используя обстоятельства, творят новую моду, сами ее не понимая. – Он отхлебнул бурбона. – Так сказал Ино. Я ему верю, нам это годится.
– Значит, Барбара не умеет летать?
– Пойми, это неважно. Дело не в этом.
– Все равно я не понимаю, – сказала Зета, хмурясь.
– Попытаюсь объяснить немного иначе. Эти люди – хиппи. Они поверят всему, что, как они считают, не одобряют полиция и церковь. Они проглотят любую дурацкую чушь, которую ты пожелаешь им скормить.
Зета завязала ботиночный шнурок и вскарабкалась на кровать.
– Дай-ка я попробую, папа. По-моему, я могу парить в воздухе. – И она увлеченно запрыгала на матрасе вверх-вниз.
– Это дешевая жесткая кровать, милая. Перестань.
– Лучше посмотри, как я парю! – И она проехалась на одной ножке по стальному ребру кровати. – Как тебе моя лунная походка?
– Успокойся.
– Я спокойна. Ха-ха-ха! – Зета с шумом и треском перепрыгнула на переднюю спинку. – Тебе меня не поймать, папа!
– Ты меня слышала? – прикрикнул на нее Старлиц. – Не зли меня!
Но Зета перенеслась, как пушинка одуванчика, на верхнюю перекладину оконной рамы, прокатилась по ней, медленно проехалась по потолку и задержалась, как клубок паутины, в верхнем углу комнаты.
– Не поймаешь, не поймаешь! Я не слезу! Видишь, папа, как плохо я себя веду! Ха-ха-ха!
– Ты сейчас дождешься!
– Вот я и полетела! Ха-ха-ха!
Не столько сердито, сколько грозно Старлиц извлек из сумки одноразовый фотоаппарат.
– Лучше слезь, Зета! Не заставляй меня прибегать к этому!
Но Зета, исступленно мотая
косичками, запрыгала по потолку. Вниз посыпалась штукатурка. Старлиц взял фотоаппарат наизготовку и навел объектив на дочь. Вспышка – и Зета с грохотом рухнула вниз. Воя от боли и злости, она, сжимая ушибленную коленку, стала театрально кататься по полу.День выдался долгим и утомительным для них обоих.
Зета забылась тревожным сном, а Старлицу было по-прежнему не по себе. Он чувствовал в номере отеля непонятный запах. Угораздило же его напиться в паршивой ночлежке, накуриться и смертельно устать посередине Тихого океана! Его мучила отрыжка, он не исключал закупорку артерии или какие-нибудь еще внутренние неполадки, вплоть до готовящейся смертельной коронарной катастрофы.
Винить Гавайи было вовсе не обязательно. Что-то разладилось в нем самом, в городке, на острове, на планете, во всей Вселенной. От проблемы было некуда деваться: он чувствовал ее запах, в каком бы далеком космосе она ни зародилась. Неоновое солнце, прячущееся за воняющую хлоркой кучу мусора... Пустота, холодный синий бассейн, последние безжизненные пузыри, губная помада, как застывший жир, шприцы с обломанными иглами...
Старлиц нашарил телефон и набрал номер.
– Shtoh vy khotiti?
– Виктор? Это Леха Старлиц.
– Вы на Кипре?
– Нет, на Гавайях.
– Гавайи? Телевизионный полицейский боевик? Брюнет, автокатастрофы, негодяи, револьверы?
– Да, нет, может быть. Я насчет группы, Виктор.
– Можете раздобыть мне грин-карту?
– Виктор, с группой ничего не случилось?
– Как же не случилось! – Виктор громко облизнул губы. – Одна из них умерла.
– Ты мне уже говорил. Француженка.
– Кто, та? Нет, теперь Итальянка.
– Ты шутишь! Итальянка?!..
– Утонула в гостиничном бассейне. Наркотики, купание... Все как обычно.
– Где сейчас группа? Где Озбей?
– Мехмет Озбей в Стамбуле, дрессирует новую Итальянку. Это будет мусульманка из Албании.
Старлиц застонал.
– Твой дядя близко? Передай ему трубку.
– Вы что, пьяны? Кажется, вы напились. Мой дядя все еще труп, Леха. Он находился на авиабазе в Белграде в первый натовский налет. Разве вы не помните?
– Он жив.
– Даже если бы Пулат Романович был жив, вы бы не смогли с ним поговорить. НАТО напало на суверенное социалистическое государство и взрывает все электростанции и телефонные узлы.
– Не болтай глупости. Авианалеты всегда лучше выглядят на бумаге, чем если взорвать телефонную станцию.
– Даже если бы мой дядя был жив, а югославские телефоны работали, он бы с вами не поговорил, потому что геройски защищал бы демократически избранного президента славянского народа Слободана Милошевича.
– Расскажи это Жириновскому, парень. Сколько воздушных боев дали НАТО югославские ВВС? Я немного не в курсе событий.
– Не слишком много, – признал Виктор.
– В таком случае наш ас мог остаться в живых.
Зета села в постели.
– Кто это, папа? Моя мама?
– Нет.
Зета угрюмо шмыгнула носом. Она была бледной и напуганной.
– Я хочу поговорить с мамой.
– Помнится, она была на Кипре. Туда я сейчас и звоню.
– Насчет группы?
– Да.
– «Большая Семерка» погибнет?