Заря
Шрифт:
Это охватившее всех настроение, вызванное во многом уж очень доходчивыми словами Марьи Николаевны, теперь люди возвращали ей. Коренкова, не отрываясь, смотрела в ставшие едиными глазами сотни глаз, и ей казалось, что она не говорит, а слушает то, что говорят ей эти глаза.
— Да как же я или другой кто, честный, друзей-подруг своих учить бы стала, если сама никогда не училась и учиться не хочу? Зачем я буду людям говорить хорошие слова, коли сама их только недавно услышала или вычитала из газет, а в душу не допустила? А главное, сама еще не по хорошим словам живу. Да разве поверят мне? Никогда! Наши люди верят только тому, кто сам вместе с ними честно
— Верно, Марья Николаевна! — громко поддакнул Коренковой растрогавшийся Брежнев. Но, пожалуй, лучше было бы для Андриана Кузьмича похвалить женщину не так громко, про себя. Увлекшись, Марья Николаевна про него, своего соперника, и забыла. А теперь вспомнила.
— Вот почему слова Андриана Кузьмича всем нам понравились?.. Да потому, что ничего плохого про работу его не скажешь. Хорошо трудится человек!
— Всякому бы так-то! — выкрикнул, даже не привстав, а подпрыгнув, необычайно легко возбуждающийся почитатель Брежнева Камынин. Но Коренкова быстро усадила его на место.
— Но и Брежнев хорошими своими словами, пожалуй, сам себя поприжал. Послушать его — ну прямо обо всем печальник, все бы село наше обогрел у себя на печи. Недаром, видно, не другого кого, а себя первого выше орла Андриан Кузьмин пустил, а Бубенцова рядом с петухом усадил на жердочку!
Смех, веселый говор и разрозненные хлопки прервали речь Коренковой, но ненадолго. Уж очень интересно было народу послушать, чем же все-таки поприжал сам себя знаменитый бригадир. Неужели и к Андриану ключи подберет неугомонная женщина?
— А вот почему это ты, Андриан Кузьмич, никого из нас не допускаешь в свой кабинет?
— Приходи, сделай милость, Марья Николаевна. Очень даже рад буду, — попытался умилостивить своего обвинителя Брежнев, первым догадавшийся, к чему клонит Коренкова.
— Спасибо, приду. И других с собой приведу. У тебя есть чему поучиться. А то что ж получается — вот семена-то проверенные почему-то не у Камынина, а у тебя оказались?.. И упряжки самые лучшие к себе в бригаду собрал. Из третьей бригады в прошлом году сеялку новую оттягал, а у меня волов. Только не на такую напал!
Да, понял тут и Брежнев, что и в нем, прославленном бригадире и одном из старейших по колхозу членов партии, есть «петушиная струя». А уж раз сам Брежнев понял, со стороны-то ведь еще виднее. Вот почему и гаркнул обрадованно горластый заводила Матвей Рощупкин, недолюбливавший Брежнева именно за его всегдашнее благообразие:
— Так его!.. Придерживай, Андриан, шляпу, а то, гляди, без ветра сдует!
Озорной выкрик Рощупкина рассмешил всех. Веселое оживление раскатилось по лужайке. Но Марье Николаевне это не понравилось. До главного-то ведь она еще не добралась. Поэтому Коренкова крикнула звонко и властно:
— Я все это к чему говорю?
— Тих-ха!
— Дайте досказать человеку.
И еще раз быстро возникший шум так же быстро и утих, Действительно, разве ж не интересно, чем вся эта речь кончится.
Марья Николаевна выждала, когда снова утихли голоса и смех, и лишь тогда заговорила. Иначе заговорила — негромко и задушевно:
— Только про одного человека в колхозе нашем я не могу сказать ни единого плохого словечка. А чужие — нехорошие вымыслы — повторять не буду. Давно я знаю Ивана Григорьевича Торопчина. Вот еще таким недоросточком помню. И отца его Григория Потаповича, и братьев, и сестру Наталью знала и около мужа своего и брата со слезами похоронила в памяти. Да разве только я?
Вот когда она воцарилась — полная тишина. Даже где-то далеко-далеко в поле
прозвучавшая песенка жаворонка в село донеслась.Услышал жаворонка и Торопчин. И вот только тут понял, что не разменяла свою речь на незначительные слова Марья Николаевна, не забыла о главном женщина. И не потому, что сказала Коренкова про него хорошие слова. Не Ивана Григорьевича она похвалила, а то, к чему он стремился всей своей честной душой.
— Не тем он хорош мне, Иван Григорьевич, что совершает какие-то особенные подвиги; нет, так же трудится человек, как и многие из нас. И живет тут же на селе одинаково, как все мы, колхозники, — трудно пока живет. Но, может быть, никто из нас не видит так ясно, как Торопчин видит, той светлой жизни, к которой ведет всю страну наша партия. А вот…
Марья Николаевна запнулась. Как же это так получилось?… Ведь она и выступить-то решила для того, чтобы сказать слово в защиту Федора Васильевича Бубенцова, а заговорила о Торопчине.
— Вот только одного я не понимаю…
Коренкова лихорадочно перебирала в голове все те доводы, которые еще недавно в разговоре со своим женихом приводила в защиту Бубенцова. Ведь такими вескими казались тогда они ей самой. Так почему же сейчас она эти слова произнести не решается? А люди все на нее смотрят, ждут.
Ждал слов Марьи Николаевны, пожалуй, как никто из всех собравшихся, и сам Бубенцов. Чувствовал он то искреннее и хорошее отношение к нему, которое толкнуло женщину выступить. Пока Коренкова не сказала про него ни одного дурного слова. Но почему же слова обвинения, которые она говорила другим, и в Федора Васильевича впивались, как шипы? Что же теперь она про него самого скажет?..
— Не понимаю я, почему же вы все… и Иван Григорьевич тоже, осуждаете нашего председателя. Да разве Федор Васильевич плохо работает?.. Разве он не о колхозе беспокоится, а о себе?
— Правильно, все это правильно, Марья Николаевна, — сказал Торопчин. Негромко сказал, но почти все услышали. А Коренкову слова Торопчина приободрили. И она закончила свое выступление уже уверенно.
— Значит, есть и у Федора Васильевича своя правда! И правда его колхозу нужна. А раз колхозу, то и государству тоже.
— Эх, Марья Николаевна, раньше тебе надо было точку поставить, — укоризненно покачала головой Васильева. — Что это значит — своя правда?
Но если Наталья Захаровна произнесла этот вопрос так тихо, что ее никто, кроме рядом сидящих Торопчина и Бубенцова, не слышал, то то же самое спросила Коренкову, но уже громко, от лица всего собрания, Дуся Самсонова, тоже расстроенная концом выступления Коренковой:
— Значит, у нас каждый человек свою правду выдумывает?
На вопрос Дуси ответил, обратившись, однако, к Коренковой, другой комсомолец, знаменитый комбайнер Андрей Рощупкин:
— Неверно говоришь, Марья Николаевна! Своей «правдой» Бубенцов тем подсевает, кого ты сама осудила. Правда в нашей стране одна — государственная. И с этой правдой страна наша к коммунизму идет!
С трудом удалось Ивану Григорьевичу Торопчину унять возникшие после окончания речи Коренковой шум и разноголосицу, Всех задели за живое последние слова Марьи Николаевны. Ведь у многих еще гнездилась где-то глубоко в сознании «своя правда», которой каждый человек пытается оправдать иногда не совсем благовидное свое поведение. «Оперился» было и Кочетков: «А кто, как не он, стоял и стоит на страже колхозного имущества!» Даже всегда невозмутимый Брежнев сцепился с богатырем Матвеем Рощупкиным, который с торжеством заявил Андриану Кузьмичу: