Заговор
Шрифт:
– Хороша, проклятая, – после выразительных гримас прокомментировал он качество напитка.
Я отпил пару небольших глотков и согласно кивнул.
– И идет легко, – добавил Митя, кончив принуждать организм удержать в себе первую, самую трудную дозу горячей крови зеленого змея.
– Тогда наливай, – предложил я, доверив новому другу самое ответственное в застолье – следить за полнотой бокалов. – Между первой и второй промежуток небольшой!
– Ты мне сразу понравился, – ответил он тонким комплиментом на великодушное предложение. – Я, как только тебя увидел, сразу понял, что ты – человек!
Доброе слово
После того, как завершился первый этап знакомства, настало время душевной приязни и неспешных разговоров. Митя уже расслабился, стал раскованнее и был не против рассказать мне все самое сокровенное о своей личной жизни.
Однако меня интересовала только его служба у богатой купчихи. Но почему-то именно эту тему он усиленно избегал.
Пришлось налить еще.
– Ты знаешь, кем был мой батюшка? – строго спросил он после третьей кружки.
– Знаю, – ответил я, – он был большим человеком!
– Правильно, – подтвердил Митя, – а знаешь, кто я?
– Тоже знаю, ты мой друг и тоже первый человек. Помоги мне устроиться к вам на службу.
– Тебе? – удивился он. – Ты же служишь, сам говорил!
– Хозяин мне не нравится, – ответил я. – Говорят, ваша хозяйка золотая женщина!
– Верка-то? – уточнил он. – Верка – женщина хорошая, зря наговаривать не буду. Дура, конечно, как и все бабы, но душа золотая!
– Ну, вот и помоги мне к ней определиться.
– К кому? – не понял Митя.
– В твоей хозяйке Верке.
– Это я могу! Мне стоит слово сказать, все будет по-моему. У меня брат, шалишь, не побалуешь! Ты знаешь, кем был мой батюшка?
– А давно ты там служишь? – не отвечая на вопрос, спросил я.
– Где, там? – уточнил Митя.
Мне начало казаться, что я погорячился с бурной прелюдией, зерно порока так неудачно упало на вчерашние дрожжи, что за его густыми зелеными всходами от моего нового друга толку не добьешься. Однако я попытался хоть как-то компенсировать потраченное время и терпеливо объяснил:
– У твоей купчихи, у Верки.
Однако на этот раз Митя ответил быстро и точно:
– Три года. Верка, хотя и дура баба, но душой – золото, а Никанорыч сволочь!
– Никанорыч? – сразу же заинтересовался я новым персонажем. – А он кто такой?
– Ты не знаешь Никанорыча? – искренне удивился он.
– Первый раз слышу.
– Эта сволочь наш управляющий. Давай выпьем а Верку!
– Погоди, я так, как ты, часто не могу. Расскажи лучше о Верке и Никанорыче.
– Это точно, меня не всякий перепьет! – горделиво сообщил Митя, игнорируя или не слыша вопроса.
–Так что Верка?
Митя посмотрел на меня недоумевающим взглядом, но собрался, вспомнил, о ком идет речь, сосредоточился и предложил:
– Еще нальешь, я тебе все как есть предоставлю.
Мне показалось, что еще одна кружка водки совсем лишит моего приятеля трезвого ума и твердой памяти, но я ошибся. Митя выпил и надолго задумался. Потом вдруг заплакал:
– Эх, друг Кеша, знал бы ты, какая у меня жизнь! Брагу не пожелаешь!
Такое многообещающее начало обнадеживало. Митя подпер голову рукой и стал рассказывать
то, что мне было интересно, о своей трудной жизни в холопах у глупой купчихи Верки, гаде ползучем Никано-рыче, своих подлых товарищах и тяжелой доле русского человека.Как обычно бывает, в его рассказе было слишком много личного, понятного только самому рассказчику. Однако повествуя о себе, он невольно создавал общую картину жизни своего закрытого мирка. Кое-что меня удивило. Купеческая вдова Вера, раньше представлявшаяся хитрой, коварной бабой, в рассказе Мити выглядела жертвой прожженного жулика управляющего.
Если это было правдой, то в корне меняло дело. Однако мнение одного свидетеля, к тому же пьяного, еще не было истиной в последней инстанции. Все это следовало проверить самому. Я пока не мог придумать, как попасть за высокий забор, но задачу на время, когда будет готово мистическое платье, наметил.
Мой приятель, между тем, совсем сомлел и попытался заснуть прямо за столом. Оставлять его в кабаке было негуманно. Я сторговался с возчиком, оставил свою лошадь на попечение хозяина заведения, и мы общими усилиями погрузили Митю в подводу. Он уже дошел до такого состояния, когда причина и следствие существуют каждая сама по себе, и неожиданно для нас и, думаю, самого себя, запел песню. После чего опять уснул.
Таким образом, повод наведаться в имение вдовы возник сам собой, почти без моего участия. Мы привезли уже бессознательное тело, и после его опознания привратником нас впустили за высокий забор.
Имение у Веры оказалось не просто богатое, оно впечатляло и размером, и постройками, и количеством холопов. Пока Митю выгружали возле людской избы, я насчитал человек двадцать праздношатающихся жителей только совершеннолетнего возраста. Неожиданное развлечение в лице моего нового друга собрало их всех возле подводы, так что я смог визуально познакомиться с большинством здешних обитателей. Увидел даже управляющего, которого так ненавидел Митя. Он стоял в стороне и мрачно наблюдал за происходящим, потом демонстративно плюнул и ушел в хозяйский терем. Самого же виновника торжества сочувствующие товарищи и верные друзья отнесли на руках в людскую избу.
Прилюдно расплатившись с возчиком, я задержался во дворе, рассчитывая на интерес местного населения к щедрому человеку и, надо сказать, не ошибся в ожиданиях. Ко мне тотчас подошли два симпатичных молодых человека и завели необязательный разговор о прекрасной погоде. Я полностью согласился, что погода и правда стоит чудесная. Тогда они поинтересовались, от чьих щедрот Мите выпало счастье так хорошо погулять. Пришлось сознаться в своем нерасчетливом участии в этом мероприятии. Мужики понимающе переглянулись и пригласили составить им компанию, посидеть в холодке и отдохнуть. Я не стал чиниться, прошел с ними в людскую избу и присел на почетное место во главе стола.
Мои новые знакомые примостились с обеих сторон и умильно глядели на меня преданными глазами.
– Повезло Митьке, – сказал один из них, по имени Фома, – не каждый день у нас в Москве хорошего человека встретишь!
– Это точно, – подтвердил второй, Илья, – плохих людей больше, чем хороших.
На этом их способность поддерживать разговор иссякла, и они замолчали, взглядами говоря то, что не могли произнести уста. Пришлось мне самому озвучить, что подо всем этим подразумевалось: