Чтение онлайн

Приехали. Папа говорит: «Я ее просил, ну, подожди, сейчас скорая приедет. Мне будет плохо без тебя, но она не подождала!»

Алеша, я всегда боялась смерти, не могла подойти к умершему человеку попрощаться толком. А увидела маму и поразилась, какая она близкая, совсем не такая, как другие мертвые. Лежала очень прямо. В конце жизни она сильно похудела. И лицо покрылось мелкими-мелкими морщинками. Очень родное лицо. Ее. Потом, когда ее увезли и я увидела маму в морге, а затем долго могла смотреть на нее на отпевании, то она была уже «не моя мама», ее сделали чужой, а дома была мамой. Мне с ней рядом в ее квартире находиться было очень хорошо и нужно. Андрей меня все оттаскивал, думал, что мне будет плохо. А я хотела долго с ней быть. Все время.

– А мама

болела?

– Семьдесят семь лет! Конечно, у нее было много болячек. Но на ногах. И все делала сама. Дача, огород на ней. В лесу в группе здоровья занималась. Бегали с палками. И продукты сама принесла к похоронам. Только фрукты меня просила купить на рынке. Я тоже так хочу умереть: на ногах и все успеть приготовить. Завидую. Я очень боюсь своей возможной немощи, и быть обузой не хочу. Ведь я ничего не умею. Я только за цветами и газоном смотрела на нашей даче. Не знаю, что теперь делать. У мамы клубника, огород, кусты. Если мне с работой, детьми, всякими поручениями Андрея так плохо, то как папе? У него столько болезней, специальная диета. Мама за всем следила… Не сплю.

– А когда сорок дней? Увидишь, пройдет сорок дней, будет легче. Уйдет вся эта влага, останется память о человеке.

– Знаешь, когда я рожала своего первого ребенка, то у меня был очень хороший врач, Александр Лазаревич Кабаков. В тот день почему-то никто не хотел рожать: лежала одна в предродилке. У него была возможность мной заниматься. В свои двадцать выглядела на пятнадцать. Жалкая была. Он меня за руку взял, даже сестру позвал показать, какие у меня детские ручки. Стихи стал читать. Стыдно, не помню какие. Было больно. Спрашивает: боишься?

– Боюсь.

– В метро ездишь? Видела, сколько там народу? Даже локтями пихаются. И каждого кто-то родил. И ты родишь, увидишь. Сейчас тебе помогу, и родишь.

Мне эти его слова много раз помогали. И рожать всех детей, и права на вождение получать, и со своей болезнью справляться. Действительно, ну ведь не у одной у меня такое. Мало кто не сталкивался со смертью близкого. Мне столько лет, а я первый раз столкнулась со смертью самого близкого человека. То есть у меня лучше, чем у многих, а я раскисла так. Со мной все-таки мама долго побыла, хоть мало. Боюсь. Все родители, папа, родители Андрея, – ровесники. Сейчас все как посыпется! Здорово, что мама успела увидеть дочку сына. Успела стать прабабушкой.

Мама всю молодость и большую часть жизни провела в безденежье. Хорошо, что в конце могла хоть что-то себе позволить: папа стал зарабатывать – Мосэнерго теперь монополист. И мы могли уже помочь, когда папа ушел на пенсию. Поездить успела. Немного, правда.

Мне так хотелось привезти ее в какой-нибудь праздник, 8 Марта, Новый год, в дорогой магазин, и чтоб ей только подносили всякие платья, а она показывала, чего хочется. Но, когда у меня появилась такая возможность, маме уже никакие вещи были не нужны.

Она даже научилась не ждать внимания. Так и сказала: «Не волнуйся, я знаю, как ты ко мне относишься. Не переживай, что не успеваешь часто заезжать, звонить. Я понимаю». Вот так.

Чувствуешь себя кругом виноватой: не сказала, не сделала, не успела.

– А про твою болезнь мама знала?

– Да. Про первый этап. Операцию, химию – не скроешь, а когда метастазы нашли, то уже не сказала. Их же не видно!

В ту пору она уже научилась быть счастливой сейчас, здесь. Была уже достаточно взрослой, чтоб различать, не смешивать. Андрей стал известным. Безденежье кончилось. Больше не надо было бегать по частным урокам. Уже чувствовала себя больше женщиной, чем матерью. Забыла вкус мяса, перестала лить сгущенку в кофе, долго приучала себя посещать спортклуб, разбавляла этот патологичный фитнес бегом в Кузьминском парке. Стала влезать в любую одежду, какую хотелось. Страшно обрадовалась, что и белый сарафан, подаренный в Париже младшей дочери, когда та училась еще в девятом классе, стал тоже ей доступен. Нравилось отгибать вшитую бирку и который раз убеждаться: 34. Заразительно

проповедовала своим подругам необходимость fit program, демонстрировала последние полюбившиеся упражнения, эффективно подтягивающие самые слабые женские участки: заднюю часть рук, косые мышцы и «галифе». Могла уже сама разработать комплекс для любой женщины с учетом ее проблем.

И тут началось. Стала ощущать, когда делала скручивания при упражнениях на косые мышцы, боль, инородное тело внутри. Беспокоило. Может, пройдет? Ну, не идти же к врачу, даже не понятно, к какому! Стало хуже. Андрей уехал на очередную – налию (би, три, уже неважно). Когда он уезжал, то у нее сразу всплывало из «Девчат»: хочу халву ем, хочу пряники. Этот кинофильм, полюбив еще в детстве, когда только начинает проступать образ человека, с которым бы хотелось быть, готова была смотреть в зацикленном виде. Вместо пряников отправилась в Институт рентгенологии.

– Ничего страшного, но лучше сделать биопсию.

Сделала. По лицу врача поняла – серьезно. Никаких вариантов. Рак.

Мистика какая-то! Ходишь, деятельная, нестерпимой боли нет, что-то происходит, но это не особенно мешает. Меньше, чем насморк! Но все сразу вокруг меняется. И врачи серьезно смотрят.

Андрей стал бояться разлучаться. Везде с собой таскает, по возможности. Всю Москву поднял на ноги в поисках врачей. Нашли. Сергей

Михайлович внимательными глазами посмотрел, все прощупал, что мог, полистал анализы. «Будем лечиться. Схема стандартная: лучевая терапия, операция, химия. Но гормонально зависима опухоль или нет, станет ясно, только когда разрежем». Подошел к компьютеру, пощелкал мышкой, распечатал таблицу. «Взгляните. Здесь статистика зависимости лечения вашего заболевания от количества сеансов химиотерапии».

Вот этого она боялась больше всего. Пусть режут, сколько надо, но химия… Она помнила из детства, как мучилась тетя Рая, соседка по даче, которую муж привозил на природу после очередного сеанса. Не забыла, как та говорила, что за страшные преступления нужно наказывать химией. Знала по ее описанию, что это состояние, близкое к тяжкому похмелью, только растянутому на многие сутки, а чуть придешь в себя, тебе вкалывают новую порцию. Но даже это ее не очень страшило. Пугала полная потеря волос непонятно на какой срок. Вернутся ли? Как без них жить?

Андрей: «Да, мы сделаем все шесть сеансов, понятно».

Сергей Михайлович: «Сейчас, чтоб не терять время, начнем с лучевой терапии. Вот направление. Звоните, будем обсуждать детали операции», – протянул листок с мобильным.

Каждый лишний поход в онкологический центр убеждал, что она действительно больна. Можно было занемочь только от одного вида отчаявшихся матерей с прозрачными детьми на руках, множества инвалидных колясок с немощными людьми, и парики, парики, все в париках. Правда, надо признать, мода очень благосклонна нынче к онкологии. Некоторые девушки с оголенными черепами выглядели потрясающе, просто Нефертити. И стильные платочки, как у черепашек-ниндзя, тоже ничего. Что-то совсем не укладывалось в голове. Столько этажей, больше двадцати, а курсируют крошечные лифты, на которые длиннющие очереди, давка, хуже, чем в Текстильщиках поутру. А ведь люди больны, им тяжело! И это крупнейшая больница! Андрей каждый раз ездил с ней. Сократил количество и время визитов до минимального. Чтоб не видела всего этого. Но ведь не все люди могут «сократить» свое присутствие здесь.

В так называемой «Ромашке» – блоке, где облучали (сразу вспомнилось «Девять дней одного года») – мужчина с круглым животиком, ощупывал на шее лимфоузлы. «Вы профессиональная спортсменка?» – «Нет, просто бегаю по утрам». – «На вашем теле трудно что-то понять. Я в молодости тоже много спортом занимался». Наконец разметили: взяли и прямо на теле нарисовали несколько крестов, чтоб не задеть при облучении лишнего.

– Приезжайте завтра, к девяти, будет первый сеанс, – Андрей уже договорился, чтоб ее приняли сразу, чтоб не сидела в многочасовых очередях. Нюша успела рассмотреть, из кого состоят эти очереди. Стыдно. Но и быть там, среди этого, не могла.