Выскочка
Шрифт:
Гаврила Романович взял себя в руки, кричать не стал, но Нюрку все же остановить сумел.
— Так-то ты оправдываешь доверие? — сказал он строго и внушительно. — Ненадежный ты элемент. Иди работай и не занимайся демагогией! — приказал он под конец и на этом оборвал разговор.
Так и не стала Нюра заведующей свинофермой. И писать в газете о свиноферме скоро перестали.
«А может, я сама во всем виновата? — думает теперь Нюрка, читая смолкинскую брошюру. — Все-таки ведь председатель-то хотел, чтобы свиноферма передовой сделалась. Ведь ему тоже не легко, наверно!..»
И героиней Нюрка не стала. Опять, может, во всем сама виновата? А вдруг стала
А Смолкина вот и героиней, наверно, станет! А что говорили про нее разное, так мало ли чего у нас не наговорят! Будто бы и подслащивали ей, и приписывали чужие успехи. Народ у нас всякий: могут намолоть с три короба, только слушай знай.
Чем больше Нюрке встречалось в смолкинской книжке непонятного, чем больше было там ученых слов, тем с большей почтительностью думала она о Смолкиной, о своей знатной напарнице, тем с большей завистью повторяла: «Неужели я не смогла бы?»
Мать ворочалась на печи, спрашивала:
— Скоро угомонишься, полуношница?
— Не угомонюсь я, мамочка, спи! Ты-то чего не спишь?
— Когда она приезжает?
— Ничего не знаю, председатель не сказал, только велел подготовиться. Спи, мама!
— Что я, не человек, что ли? Спи да спи! Я ведь тоже думаю.
— Ладно, мама!
— Чего ладно-то? Ты вон керосину добавь в лампу, совсем затухает, сожжешь ленту, тогда с чем будем сидеть? Керосин за суденкой, в бутылке.
Нюрка нашла бутылку, вывернула горелку, не гася огня, и налила в лампу керосину. В избе стало светлее, а запах керосина донесся даже до Катерины Егоровны. Она поднялась, свесила ноги с печи, но слезать не захотела.
— Приготовиться, значит, велел. А как это, приготовиться? — снова заговорила мать.
Нюрка закрыла книжку:
— Корму всякого обещал отпустить. Где он только возьмет его, не знаю!..
— Он найдет, когда до зарезу надо. Уже корма развозят, я слышала. И на скотный двор увезли воз сена, от лошадей взяли.
— Надо же! — удивилась Нюрка. — Вот книжку еще велел изучить да почистить все, порядочек навести…
— Ты как с ней будешь разговаривать? — поинтересовалась Катерина Егоровна. — Всю правду выложишь или подсластишь, скроешь кое-чего?
— От нее разве что скроешь? — убежденно ответила дочь. — А уж разговаривать и не знаю как. И правду бы надо выложить, чтобы на пользу пошло, и боюсь, чтобы не навредить кому. Худой-то славы тоже ведь распускать неохота. Вражина я, что ли, какая!
— Худая слава — она худая и есть, — подтвердила мать. — Это верно! А скроешь — тоже пользы не будет. Правда — она всегда лучше кривды.
— А помнишь, ты, мама, говорила мне: не плюй против ветра.
Катерина Егоровна чуть смутилась:
— Помню, как не помнить. Так ведь это когда ветер в лицо. А если ветер попутный — ничего не бойся.
— Сейчас попутный?
— Правда, дочка, всегда лучше кривды. Ржа ест железо, лжа — душу.
— Ладно, мама, давай спать.
— Я, что ли, тебе мешаю? Спи давай ложись.
Нюрка повесила лампу над столом и потушила ее, дунув сверху в стекло.
Председатель колхоза Бороздин по телефонному звонку из района выслал навстречу Смолкиной грузовик, чтобы, не дай бог, не застряла ее легковушка где-нибудь в снежной мякоти на волоку, и с утра вся деревня ждала, что вот-вот завиднеется в поле на росстанях какая-нибудь районная «Победа» на прицепе у колхозного грузовика. Но до вечера никого не было, и грузовик все это время торчал на пути, как на посту,
километрах в шести от деревни. А к вечеру на росстанях перед деревней показался целый поезд из четырех автомобилей: впереди шел новенький «ГАЗ-69», за ним две «Победы» — синяя и ядовито-зеленая, а затем уже грузовик, будто толкач-паровоз, чадил, громыхая кузовом и почтительно притормаживая в нужных местах. Три легковых сразу — такого в колхозе, кажется, никогда еще не бывало, и яркие «Победы» на снежном поле производили такое впечатление, как если бы в зимнем небе вдруг засверкала радуга.— Вот так делегация! Тебя бы, Нюрка, этак взамуж выдавать! Свадьба, да и только.
— Куда ей, выскочке!
— Какая я тебе выскочка?
— На какой же она машине сидит?
— Кто «она»?
— Сама-то?
— На всех на трех.
— Будто министра какого везут.
— Ну что ж такого, у нас не часто гости бывают.
Когда легковые автомашины проходили по деревенской улице, старые, перекосившиеся и наполовину занесенные снегом баньки казались особенно неприглядными и нелепыми. Грузовик пронесся по берегу реки и скрылся за перекрестком улиц, а легковушки остановились у конторы правления.
Бороздин, запыхавшийся и раскрасневшийся — не так от морозца, как от волнения, испуганно перебегал от машины к машине, не зная, какую дверь сначала открыть и кому важнее оказать больше чести: гостья гостьей, но ведь районные работники райкома и райисполкома — тоже гости, да еще и хозяева к тому же!
Инструктор райкома Торгованов, молодцеватый, с залысинами на лбу, заметными даже из-под шапки, первый выскочил из газика и распахнул правую переднюю дверь ядовито-зеленой «Победы».
— Приехали, Елена Ивановна! — крикнул он на всю улицу, как будто Елена Ивановна сама могла не видеть, что приехали и что надо выходить.
У конторы собрались все, кого приглашал Бороздин, и ждали, что будет дальше, что им делать и что говорить. Были тут работники бухгалтерии, бригадиры из всех отделений колхоза, кладовщик, агроном, зоотехник, одна учительница и все три свинарки во главе с Нюркой…
Смолкина вышла из машины и сказала громко и приветливо только одно слово:
— Здравствуйте!
И все как бы облегченно вздохнули в ответ ей:
— Здравствуйте!
Бороздин, весь красный от напряжения, подкатился к ней и пожал ее руку:
— Здравствуйте, Елена Ивановна. Пожалуйте, Елена Ивановна!
— Это председатель колхоза «Восход зари» Бороздин! — назвал его инструктор райкома партии.
— Бороздин Гавриил Романович! — отрекомендовался и сам председатель.
Захлопали дверцы машин, из них стали выходить люди в теплых зимних пальто, в шапках-ушанках. Одна Смолкина была в шляпке. Но шуба на ней тоже была теплая, зимняя, с шалевым меховым воротником и с меховой оторочкой по подолу и рукавам.
— Пожалуйте в нашу контору, Елена Ивановна. Ждем вас, можно сказать, не дождемся.
Смолкина пошла вперед, поднялась по ступенькам на крытое крыльцо и скрылась в сенях. За нею направились все прибывшие из района и председатель.
Кроме лысоватого инструктора райкома партии Торгованова среди прибывших был агроном из райисполкома, робко державшийся в стороне, ни во что никогда не вмешивающийся; горбатенькая женщина, заведующая райпарткабинетом, увязавшаяся за Смолкиной главным образом затем, чтобы навестить в колхозе «Восход зари» своих дальних родственников; паренек из райкома комсомола, пытливо примечающий все, и особенно, как ведет себя инструктор райкома партии, и приобщающийся через него к большой жизни.