Второй
Шрифт:
– Мужики, тут все сыпется. Но ваш дружбан дышит. Это точно.
Я не вижу, что происходит в нише. Я продолжаю оттаскивать камни. Нельзя добравшись до второго оставить его здесь. Слишком много потрачено усилий. Мы же сделали почти все что могли.
Второй слишком тяжел. Мельнику удается лишь слегка перевернуть неподвижное тело. Но мы практически разобрали завал, и в дело вступает Гальцев. Он приказывает мне не соваться в нишу и быть наготове.
Я перезаряжаю пистолет, стою посреди каменного коридора и жду. Мне действительно все равно, кто сунется ко мне на встречу из темноты. Я не боюсь.
Второго аккуратно за руки за ноги вытаскивают из полузасыпанной ниши. Я тоже вижу,
Гальцев использует все свое мастерство и умение для постановки хоть какого-то первичного диагноза и оказания первой помощи. Аптечка пригодилась более чем.
Но возникает вопрос – что делать дальше. Второго надо как можно быстрее поднимать на поверхность. Я пытаюсь заставить Мельника думать. Должны же быть хоть какие-то ответвления в этих катакомбах. Потому что ходу назад нет.
Мельник, светя фонариком Гальцеву, размышляет в слух. Он старается перебрать все возможные варианты и получается только одно. Идти через завал вперед. Без второго. За помощью. Сами мы его не вынесем. Нужна помощь Старика и конторы. Гальцев говорит, что меня он не пустит. Мельник говорит, что после увиденного – меня оставлять одного в темноте нельзя. Вот и выходит что кроме Мельника, человека по сути постороннего, втянутого во всю это историю, идти за помощью некому. А что там впереди. Не знает никто. Он без дара не увидит ни приближающихся прилипал, ни ловушки в галерее. И я думая обо всем этом не понимаю зачем ему так рисковать. Ради чего? Это же не его война. Он всего лишь добровольный помощник. Он не умеет стрелять на поражение. Он не сможет справиться с опасностью. И он один может просто не дойти. Потому что его страховать не кем. Но Мельник неожиданно соглашается. Я не спрашиваю его о мотивах. Я диктую ему мобильный Старика. И прошу не возвращаться. А дождаться нас там на поверхности. Мельник уходит. Я вижу, что ему слегка не по себе, но он, перебираясь через вывороченные блоки, еще и пытается шутить.– Хлопцы, если что– я к вам в виде приведения приду. В компании все же веселее будет.
– типун тебе на язык,– незлобно огрызается Гальцев. Я просто жму руку на прощание. Свет от фонаря
Мельника через пару минут просто рассеивается в темноте. И мы остаемся одни.
Что было дальше? Дальше было ожидание…Такое длинное, как ожидание рассвета поздней осенью. Мы с Гальцевым почти не разговаривали. Никита полностью был занят Вторым, если это можно назвать занятостью. Он, на сколько было возможным при свете фонаря, осмотрел его, но сделать сам ничего не мог.– У Второго две пули. Одна в груди, вторая чуть ниже. Судя по тому как он дышит, легкое не пробито…Но я же не специалист. И это не обычная царапина, а проникающие ранения. Вот за каким чертом он вообще полез в эти подземелья?
Я не знал что ответить. За артефактами? Наобум без мага глубоко под землей вообще не имело смысла что либо искать – он же все таки не маг.
Гальцев нашел под свитером в карманах флакон с пилюлями и прочитав название хмыкнул.
– Он таки придурок, твой Второй. Ты знаешь что это такое? Я глянув на флакон покачал головой.
– Не-а.
– Это…Как бы по проще объяснить. В то время как я был оперативником, пацаны баловались этими таблетками для того чтобы в нарядах и при патруле без мага можно было определять кукол. Плохо..Но хоть как –то. Препарат– такой симбиоз психотропного и нейролепиков. Усиливает восприятие и раздражает зрительный нерв, позволяя воспринимать цвета определенных частот. Я знал что Второй тоже частенько раньше использовал их. Но он, после того как вывозил нас с Санькой из города, зарекся.
Таблетки искажают реальность. Да– кукол можно видеть, но ты сам находишься в довольно измененном состоянии сознания и не всегда адекватно можешь реагировать на окружающую действительность. Это все равно как ЛСД объесться и думать что ты умеешь летать. Ощущения похожие, но к реальности не имеют никакого отношения.– Тарасов тоже у меня спрашивал завязал ли Второй с наркотой.
– Вот и вышло что не завязал.
Новости конечно аховые. Но…что-то подобное я и предполагал. Он бы не сунулся в подземелья без хоть такого 'зрения'.
А вот вторым предметом запакованным в брезент и засунутым под ремень брюк у Второго была стопка каких-то непонятных желтых листов. Не бумаги. Листы были слишком грубыми. Чем-то вроде пергамента. Я попытался рассмотреть что в них и увидел закорючки слишком старого алфавита. Узнаваемыми были некоторые буквы. Еще менее понятными были слова. Текст написан на каком-то старом языке. Славянском – это точно, но слишком непонятном для современного человека. Сломав голову– в переносном смысле, я снова обернул их брезентом и положил в свой рюкзак. Очнется Второй– спрошу у него на досуге что это за письмена и стоило ради них так рисковать.
Тяжелая кавалерия появилась часа через полтора. Во главе с вездесущим Тарасовым. Дальше все было быстро.
А еще через пару часов сидя в кабине у Старика мы с Гальцевым и слегка ошалевшим от окружающей роскоши Мельником давали нестройные показания.
Нас допрашивали долго. Именно допрашивали. По другому охарактеризовать быстрый список вопросов и тон разговора я не мог. Но мы стоически держась стараясь отвечать с максимальной лаконичностью.
Закончилось печально. Меня отправили в мою комнату под почти домашний арест. В прямом смысле. Без распоряжения Старика сказали не выпускать из помещения и вручив пачку бумаги велели все написать как можно более подробно. Я, если честно, не совсем понимал к чему такие строгости. Второго же нашли. Мы не сделали ничего плохого. ( Не считаю двинутого сковородкой Влада– но это была допустимая самооборона.) Так что чувствовал я себя не в своей тарелке.
Старик узнав о том, что у меня снова Дар, ругался как-то значительно более сильно, чем когда дар у меня пропал. Гальцева я больше не видел. И вообще, проторчав почти двое суток в изоляции, я хотел уже по кирпичику разнести и комнату, и Бункер, и весь Санаторий.
Мне не говорили ни слова о Втором, о Мельнике ни даже об Аленке. Хотя это то мне и надо было услышать. За время моего отсутствия должен был быть большой прогресс в ее лечении. И она по всем старым предположениям уже должна была прийти в сознание. Мне надо было увидеть ее поговорить с ней. Чтобы знать что все что мы наворотили не было напрасным.
И только к концу вторых суток ко мне прислали Тарасова. Сказать что я ему сильно обрадовался– не могу. Но хоть Тарасов. Он был все же лучше чем простое сидение в четырех стенах.
– Поговорить надо с тобой– начал он без предисловий. Я пожал плечами. Надо так надо. И без этого понятно
– Зачем Второй полез под землю? – он задает тот вопрос на который у меня нет ответа. И именно этот вопрос мне уже задавали раз 10 так точно.
– Я не знаю. После того как у меня дар пропал он со мной не общался. Он привез меня в Клинику и уехал. Я не видел его до того момента как мы нашли его в катакомбах.
– почему вы полезли в катакомбы? Как вы узнали где его искать если не знали куда он пошел. Я тихо матерюсь про себя.
– Второй придумал систему. Он говорил Егору Петровичу о ней. Ну и мне – совсем не много. Я дар потерял на одном из кладбищ, которое мы со Вторым проверяли. Я для него делал просто работу мага. Он не посвящал меня в свои наработки. Он меня с собой взял потому что надо было Алене помочь, а Второй придумал как именно. Он угадал где еще могут быть артефакты. Парень, который вас на помощь звал– Мельник, просто специалист по истории города. Второй у него уточнял про сеть подземных лабиринтов. Мельник назвал ему два вероятных места. И все. Когда Второй пропал– я взял Мельника и попросил отвезти меня на место. Это все. Без тайн Мадридского двора.