Чтение онлайн

– Я думала, ты не придёшь, – пролепетала я.

Верити смерила меня взглядом, в котором смешались недоверие и веселье.

– Я ведь обещала, – пожала она плечами.

И в этом вся Верити. Обещала – значит, не отступится от данного слова.

Обель позволил мне нанести татуировку Верити, а потом сделал рисунок на моей коже. Мы выбрали разные знаки, но смысл у них общий. И место тоже – мы нанесли их на верхнюю часть ступни, чтобы видеть, когда опускаешь голову. У меня теперь маленькое синее яичко, а у Верити – цветочный горшок с зёрнышком. Мы долго искали символы начала для следующих меток. У Верити из горшочка вырастет вьюнок, который обовьёт её тело, а у меня – яйцо, из него появится

на свет птица, потому что моё тело выбрало темой для татуировок птиц.

Обель смотрел, как я наносила рисунок. Он ничего не сказал, не исправил, не посоветовал. Верити сидела в кресле, закрыв глаза, как будто наслаждалась прикосновениями иглы – она улыбалась. Это был её первый избранный знак. Я столько лет ждала возможности сделать подруге татуировку… И время пришло, она доверила мне нарисовать чернилами крошечное зёрнышко. Я старалась изо всех сил, даже молилась пращурам: «Оставьте для меня место на вьюнке, который покроет её кожу!»

С тех пор как умер папа, я не возносила молитв. Не знаю, стоит ли, но тогда мне казалось, что обратиться к пращурам за помощью не помешает. Обель разрешил Верити посидеть рядом, пока сам наносил мне татуировку. Боль пронзала меня огнём и холодом. Одновременно. Наконец рисунок был готов. Птичье яйцо – чёрное с серым, испещрённое крошечными точками и всполохами белого цвета. Целое. Идеальное.

– Всё? Готово? – спросила я.

Обель неуверенно нахмурился:

– Сейчас, Леора. Последний штрих.

Я выпрямилась, ожидая последних мгновений татуировки. И она появилась. Трещинка в идеальной скорлупе. Обель посмотрел на меня и широко улыбнулся:

– Я не мог иначе, Леора. Этого просила твоя душа.

Между чернильщиком и тем, на чьё тело он наносит знаки, устанавливается необыкновенная, почти волшебная связь. Некоторые метки куда больше, чем просто чернила на коже.

– Спасибо, – благодарно прошептала я.

Когда мой новый знак закрыли повязкой и Обель принялся убирать рабочее место, я подошла к подруге и, показывая на одинаковые белые бинты на ногах, заметила как можно радостнее:

– Первые знаки! Одинаковые! Как мы всегда хотели!

Верити улыбнулась, однако в её глазах затаилась печаль.

Трещинка в скорлупе. Свет проникал внутрь, а жизнь выходила наружу. Трещинка оказалась для нас шаровой молнией, перепутьем на дороге. Отныне мы пойдём в разные стороны. Прежняя жизнь не вернётся.

Окажись я сейчас в Сейнтстоуне, прежней Верити мне не найти. От нашей близости ничего не осталось. Не знаю, будем ли мы снова вместе. И теперь, в маленькой тёмной комнате незнакомого города, в окружении тех, кого привыкла считать врагами, меня тянет закрыть этот знак на ноге, спрятать его, защитить разбитую скорлупу. Надев носки, я медленно выхожу из комнаты.

С улицы в открытую дверь тянет холодом. Неплохой путь к отступлению. Вот сбегу – и никто даже не заметит! Но куда же я пойду? Да и моим друзьям и маме тогда не поздоровится.

Пока я раздумываю, кто-то входит и захлопывает дверь. Это широкоплечий парень с грязно-коричневыми волосами, чуть старше меня. Он останавливается и в изумлении оглядывает меня с головы до ног. До двери теперь не добраться, неожиданный гость занял весь коридор. Парень отбрасывает со лба волосы и пристально

разглядывает меня холодными – холоднее осеннего ветра, задувавшего с улицы, – глазами. Он чем-то похож на девушку, которая приходила ко мне раньше, такой же резкий и угловатый. Не смотри он так хмуро и неодобрительно, показался бы даже симпатичным.

– Кухня там, – кивает он налево и неподвижно следит за мной, пока я не направляюсь на звон тарелок, вилок и манящий аромат поджаренного хлеба. Даже сейчас, когда мысли путаются от страха, запах выпечки меня успокаивает.

На кухне светло, но почти пусто. Тепло исходит только от плиты. Я искоса оглядываю комнату, а потом девушка за столом поднимает на меня глаза и вскакивает со стула. Шагнув вперёд, я замечаю, что новый знакомый стоит у меня за спиной. Я неловко отступаю, но всё же оказываюсь у него на пути, и с сердитым вздохом темноволосый проходит мимо.

– Я думал, ты за ней присматриваешь, Галл, – говорит он девушке, недовольно сверкая глазами.

На меня он даже не смотрит. Можно подумать, я невидимка, или он очень хочет, чтобы меня не было видно и слышно. Девушка заливается краской и отвечает ему не менее возмущённо:

– Ну да… Но не буду же я смотреть, как она одевается, правда?

Девушка придвигает ко мне кружку с отбитым краем, и я сажусь за старый деревянный стол.

– Хорошо, что я вовремя пришёл, – ледяным тоном сообщает юноша. – Она чуть не сбежала. – Я не успеваю вставить и слова в свою защиту, а он продолжает: – Пойду. Сегодня много дел. – Он берёт с тарелки ломтик поджаренного хлеба. – Мать с отцом на тебя рассчитывают, Галл. Не подведи! – напоминает он, выходя из кухни.

Девушка негодующе смотрит ему вслед, чего он, по-моему, вполне заслуживает.

– Спасибо, что позволили остаться у вас на ночь, – откашлявшись, неуверенно произношу я.

Не знаю, чего здесь стоит бояться, и на всякий случай опасаюсь всего. Девушка по имени Галл смотрит на меня, не скрывая презрительного любопытства. Она рассматривает татуировки у моей шеи, на руках, мятую одежду и носки.

– Я должна накормить тебя перед встречей с остальными, – говорит она, накладывая мне в тарелку что-то из кастрюльки на плите. – Кстати, Фенн прав, – хмуро кивает на дверь девушка. – Следить, чтобы ты не сбежала, тоже моя обязанность.

– Я бы никуда не ушла, – почти искренне отвечаю я. – У меня и ботинок-то нет, – добавляю я, но девушка не улыбается в ответ. – Разве я пленница?

Как глупо это звучит… Можно подумать, я всё ещё ребёнок и играю с друзьями в разбойников. Однако Галл молчит, и мои слова повисают в воздухе. Опустив глаза, я изучаю плошку с жидкой кашей. Поджаренный хлеб мне, очевидно, не полагается.

– Ты не пленница, – с намёком на улыбку отвечает девушка. – Просто… не пытайся бежать.

Что ж, понятно. Галл выливает остатки чая в раковину и моет чашку.

– Моих родителей и так не жалуют за то, что они тебя приютили. А братец так и подавно – безмерно счастлив, – насмешливо приподнимает она правую бровь. – Отца ты видела вчера вечером у костра, его зовут Соломон.

Тот самый великан с бородой и мозолистыми руками?

– А с мамой познакомишься чуть позже, когда тебя примут в Доме старейшин. Её зовут Тания. Давай ешь.

Я помешиваю кашу в надежде разбить комки и сделать эту жижу хоть чуть-чуть съедобной. Чай, который налила мне Галл, совсем слабый, и к нему нет ни капли молока. Закрыв глаза, я отправляю в рот ложку непонятного варева и запиваю горячим чаем. Надо было прихватить одежду потеплее – плита едва греет, и меня всё время знобит. Хотя вообще-то у пустых уютнее, чем я ожидала, кухня – как в обычном доме. Галл выходит и вскоре возвращается с моими ботинками и накидкой, которую вешает на спинку стула.