Война
Шрифт:
– Да.
– А как общее самочувствие?
– Сейчас уже не так больно. Но когда я вспоминаю этот момент… Битой… – Судья начинает плакать.
– Не волнуйся, девочка. Мы найдем этих ублюдков и разберемся с ними. Это я тебе отвечаю. – Он поворачивается к своей свите. – Почему не смогли обеспечить безопасность? Ведь были угрозы.
– Были угрозы? – переспрашивает Воронько. – Я про это не был в курсе.
– А мы докладывали в центр «Э», – говорит невысокий седой майор.
– Я повторяю вопрос: почему не обеспечили безопасность?
– Мы предоставили охрану, – говорит седой.
–
Генерал выходит из палаты в коридор, свита – за ним.
– Только не говори мне, Игорь, что опять никаких зацепок, – говорит генерал. – Если скажешь…
– Вы меня знаете, товарищ генерал-майор, я всегда говорю, как есть. Пока никаких. Ни во дворе, ни в подъезде видеонаблюдения нет. На первом этаже в двух квартирах никого дома не было. В третьей была пенсионерка, смотрела в глазок. Все слышала, но толком ничего не видела – они предварительно выкрутили лампочку… Королев, тот, кто их, получается, спугнул – видел только, что они все были в масках, толком ничего не рассмотрел. Сейчас запросили расшифровки мобильных переговоров, ждем.
– Да, не густо, не густо. Ладно, работай и докладывай ежедневно.
Генерал и свита выходят на улицу. Генерал идет к черному джипу Range Rover. Воронько достает из кармана телефон, звонит.
– Алло, – отвечает Санькин.
– Тебе сообщали, что была угроза Лапутиной, судье? Что эта группировка рассылала предупреждение по редакциям СМИ, но никто не напечатал, все зассали?
– Нет, никто про это ничего не говорил…
– Да, охуенно Разумовский работает со своим отделом… Ладно, буду через полчаса.
Вечер. Квартира Стаса. Оля и Стас сидят на полу, прислонившись спинами к стене. Между ними – бутылка вина и два бокала.
– Почему ты остался в России? – спрашивает Оля, глядя прямо перед собой.
– В смысле?
– Ну, ты мог уехать за границу, начать действительно новую жизнь. Там никто бы не задавал вопросов про твою прошлую жизнь…
– Это все сложно. Может, банальные причины: языков не знаю, адаптироваться было бы сложно. А может… Может, потому что я в какой-то степени фаталист…
– …в какой-то степени…
– Да, именно. Не до конца, не полностью.
Стас разливает вино в стаканы, ставит бутылку на пол. По этикетке течет красная капля.
– Знаешь, мне пришла вот какая идея. Девяностые годы были, можно сказать, периодом дикого капитализма, нулевые – столь же дикого консьюмеризма, а сейчас наступило время абсолютного похуизма…
– Ты так говоришь, но не веришь в это сам.
Оля поворачивается, смотрит на Стаса.
– Ты говоришь о каких-то вообще абстрактных вещах вместо того, чтобы обсуждать реальную ситуацию.
–
Какую реальную ситуацию?– Нас с тобой. Тебя с Женей. Меня с Сашей.
– И что здесь можно обсуждать?
– А что, делать вид, что ничего не происходит?
– Зачем делать вид? Просто жить…
– Значит, тебе по хер?
– Нет, мне не по хер. Но и заморачиваться на угрызениях совести и тому подобном я тоже не хочу…
– «Лучше сожалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал»?
– Лучше не сожалеть вообще.
Утро. На улице еще темно. Матвей, одетый в камуфляжные штаны и куртку, открывает дверь «мужской спальни», расталкивает трех парней, спящих в спальных мешках.
– Подъем, – говорит он и выходит.
Напротив – «женская спальня», в ней четыре девушки.
– Поднимайтесь! Выдвигаемся!
– Куда? – спрашивает одна сонным голосом.
Все семь человек, одетые, обступили Матвея у входа в дом.
– У меня плохая новость, – говорит Матвей. – Наступил час «П». В смысле – «пиздец». Нам надо действовать. Я понимаю, что левых людей здесь нет, все левые отвалились и остались только настоящие. И все же… Если кто-то не готов идти со мной до конца, лучше уйти сейчас. Потом будет поздно. Если кто-то не готов доверять мне, не готов делать то, что я скажу, ему или ей лучше уйти.
Парни и девушки молча смотрят на Матвея.
– Значит, я в вас не ошибся. Тогда – выступаем. Но сначала нужно взять оружие.
Светает. Члены коммуны бредут по лесу. У Матвея и парней – автоматы Калашникова. У двух девушек на плечах спортивные сумки.
Они выходят к деревне. Она выглядит заброшенной, кроме крайнего дома. Во дворе сушится на веревках белье. Из трубы идет дым.
– Вот от них идет зло, – говорит Матвей. – От инородцев. Они приносят сюда свою поганую веру. По ней они не признают за людей тех, кто не верит в их бога. То есть нас. Они приносят сюда свои поганые законы, поганые понятия. Если им дать волю, они захватят здесь все. Мы не должны этого допустить.
Матвей шагает к дому, на ходу снимая автомат с плеча. Он подходит к калитке, дергает за ручку. Она не открывается. Матвей отходит назад, разгоняется, выламывает дверь плечом. Начинает гавкать собака на цепи. Он стреляет в нее. Собака падает. На крыльцо выскакивает азиат в спортивных штанах и телогрейке. Парень в синей куртке прицеливается, стреляет. Азиат падает с крыльца. Матвей показывает парню большой палец. В доме слышны шум, крики. Матвей взбегает на крыльцо, остальные – за ним. Он заходит в дом. Слышен разговор на чужом языке, плач ребенка.
– Все мужчины – на улицу! Женщины, дети – собраться в одной комнате!
Рассвело. С неба сыплется мелкий дождь. Члены коммуны стоят у крыльца. Парень в «аляске» держит, кроме своего «калаша», охотничье ружье с патронами. В доме – крики, детский и женский плач. У поленницы переминаются с ноги на ногу четыре азиата тридцати – сорока лет.
– Ключи от машины. – Матвей кивает на стоящий во дворе УАЗ.
Самый старший азиат роется в карманах куртки, находит ключи, отдает. Матвей кладет их в карман.