Вот придет кот
Шрифт:
Из-за чего? Добро бы из-за колбасы, это еще понять можно. Так ведь нет! Из-за ерунды сущей — какие-то там голоса у него на выборах сперли.
Требовалась быстрая реакция. И она последовала.
Задействовали телевизор — к тому времени уже полностью отлаженный и вещающий как положено. Кликнули резерв партии — «наших» орлят.
Юные орлята слетелись быстро. Главный орленок взмыл над всеми, проклокотав, что Родина в опасности и лидер нации под угрозой. Захлопал крыльями, обещая «вывести на улицы 300 тысяч человек и отстоять Россию».
Триста тысяч не набралось, но в одном из митингов
Ребята стояли, дружно внимая речам ораторов. В толпе суетились активисты — давали указания, проверяли списки, руководили процессом. Глаза сверкали от ощущения собственной значимости. Ни щитов, ни мечей, правда, при себе не имелось, однако готовность к бою чувствовалась.
Но пасаран! Майдан не пройдет! Таков наш ответ Чемберлену…
Зрелище казалось экзотичным, хотя у ребятишек имелся аналог. Не отечественный, правда. Китайский.
Без сомнения, помнишь товарища Мао Дзедуна — весьма популярная личность в годы нашей юности. Какой прекрасный, вспомни, социализм строил, покруче нашего. Одно время в его колхозах даже ложки и миски общими были, готовить дома еду не разрешалось — один котел, один стол для всех. А сколь мудро действовал, изводя «оранжевую чуму»?
Если вдруг подзабыл детали, напоминаю.
В какой-то момент ощутил товарищ Мао, что делишки в стране идут плоховато — со жратвой проблемы, и вообще. Народ не то чтоб роптать начал (китайцы вообще не из тех, кто на власть ропщет), но чем черт не шутит. К тому же среди начальников, что вокруг престола толклись, кой-какие шатания вроде бы как бы наметились. Или вроде бы как бы могли наметиться. Словом, занервничал он малость. И решил всех разом поставить на место. А способ избрал такой.
Молодому поколению — тем, кто еще не был испорчен мыслями и не подвержен шатаниям — объяснили, что в рядах старшего поколения имеются скрытые враги Отечества и лично товарища Мао (что, впрочем, одно и то же). Особенно много врагов среди недоразвитых преподавателей. Их надлежало разоблачить. Учеба временно откладывалась ввиду более важных дел.
Отряды бывших студентов и примкнувших к ним активистов назвали «хунвейбинами». Словечко, памятное, должно быть, и тебе.
Бороться с врагами Отечества (оно же — товарищ Мао) предлагалось, развешивая на заборах плакаты — «дадзыбао». Предлагалось также изо дня в день ходить по улицам и проспектам с лозунгами, флагами и портретами вождя.
Развесили. Походили. Оказалось — недостаточно. Профессоришки упорствовали в своем невежестве. Тогда засевших в аудиториях профессоров велено было выволакивать па улицу, ставить на колени и заставлять каяться. Самых упертых надлежало бить палками до тех пор, пока не расколются или не перестанут дышать, отравляя воздух.
Идея получила широкий отклик, число молодых борцов, с радостью забросивших учебу, росло день ото дня, как и число избиваемых стариков.
Но для поддержания энтузиазма одних профессоров было маловато. Посему следующим объектом назначили всех, кто так или иначе мог навредить товарищу Мао. Искать таких следовало не
только в рядах гнилой интеллигенции (ее уже почти не осталось), но — что самое занятное — и в рядах местного партийного руководства. Высшим руководством товарищ Мао занялся лично. Мероприятие получило название «огонь по штабам».Дело пошло. Тем из соратников Вождя, кто имел или мог иметь неправильные мысли, был преподан урок. Хотя большинство давно отучились иметь какие-то мысли, кроме одной — как ему угодить.
Дальше, правда, возникла небольшая заминка. Энтузиазм начал перехлестывать через край. Били уже всех подряд, без разбору.
Пришлось создавать новые отряды, призванные усмирять не в меру разгулявшихся сверстников. Затем — уже с помощью армии — громить и этих, новых.
Однако и с такой задачей товарищ Мао справился.
Ну, то седая старина, вспомнил по аналогии. В нынешние времена хунвейбина так просто не изготовишь — другой контингент. Общество потребления, увы, расслабляет. Но если быть объективным, не уверен, что такая задача впрямую ставится. До поры до времени, во всяком случае. Энтузиазм тоже дозировать надо. И потом — весь этот «огонь по штабам»… Кто знает, куда занесет молодняк?
Я думаю, местные наши хунвейбинчики — просто страшилка. «Демонстрация флага», как говорят на флоте.
Юные борцы пошумели, порезвились и разъехались. Впереди маячил очередной Селигер — палатки, музыка, солнышко, травка, высокие гости в рубашечках.
Веселуха на площади — дело хорошее, но и отдохнуть не грех.
Хотя, должен сказать, среди этих ребят часто попадались вполне адекватные. Где-нибудь встретишь, разговоришься — про жизнь, про заботы, про интересы — вполне нормальная речь. Но только политика влезет, как он тебе сразу: «С колен поднимаемся… Кругом враги… Оранжевая чума…» И, конечно же — «патриотизм». Как мантра.
Патриоты все до одного, любо-дорого смотреть. Флажки к небу, шарики ввысь (по большей части — с портретиками), улыбки, кричалки (особенно, если в телекамеру смотрит). Правда, иногда с явным перебором. Он бы, родной, еще попросил медальку ему на грудь за патриотизм навесить…
Вот, сказал про медальки, и о наших с тобой медальках вдруг вспомнил.
У вас там медали в зачет берут? А то можно было бы на весы подкинуть — глядишь, немного грешков скостят.
Ты честный человек, награду эту с собой наверняка не взял. А я, хоть и грешен, тоже не прихвачу — Даньке подарил, когда тот еще совсем клопом был. Вытащил из ящика, показал, он глазенки вылупил, ну, я и отдал, только заколку отломал, чтоб не поранился. Будь он тогда постарше, рассказал бы ему наверно, чем закончилась история с теми медалями. Эпизод примечательный.
Сейчас тебе рассказываю потому, что ты этот цирк не видел, прогулял в увольнении, а когда вернулся, кутерьма началась — «Град», если помнишь, взорвался, не до цирка стало.
И еще потому рассказываю, что нам с тобой в ту пору было ровно столько, сколько большинству из этих ребят с флажками.
Армия это, 65-й год. У нас общих воспоминаний — лишь о детстве да об армии. Затем дороги разошлись. Только теперь, видишь, удосужились поговорить. Точнее, мне одному говорить приходится, а тебе — слушать.