Чтение онлайн

— Дежурный, ко мне! — командовал Алексей Гаврилович. — Почему беспорядок? Доложить оперативную обстановку!

Рядом, словно из-под земли, выросла еще одна фигура в виде призрака; под белым саваном очертания автомата. Последовал четкий рапорт, что в данном месте отдыхает после смены рядовой Голопятко, стрелок.

— Я приказал — на поверхность! — взвизгнул Алексей Гаврилович и топнул ножкой, впадая в начальственный гнев, но, казалось, чисто внешний, отрепетированный; не было нужды трепать себе нервы зря.

Здоровенный детина по фамилии Голопятко между тем уже стоял на краю могилы по стойке "смирно", вздрагивал, как

от озноба; был он Алексея Гавриловича на две головы выше. А тот вытягивал к нему жесткое личико на длинной шее, было впечатление, что она из резины, и говорил, будто гвозди вбивал в дрожащие, как студень, расплывшиеся мордасы:

— Рядовой Голопятко! Вы совершили тяжкое служебное преступление, безответственно схватили за ногу гражданское лицо и присвоили себе чужой ботинок! Тем самым не только грубо нарушили Устав, не только опозорили честь и достоинство, но и — что там еще? Какие статьи?

— Можно так сформулировать: мародерство на кладбище с целью личного обогащения, — подсказал дежурный. — Кроме того, рассекретил особо важный объект! Измена Родине.

С каждым пунктом обвинения Голопятко все сильнее колыхался пузом, все выше задирал подбородок, ел глазами Алексея Гавриловича. А тот размеренно чеканил слова сквозь вытянутые в ниточку губы — звук получался особенно устрашающий:

— По совокупности преступлений, направленных на подрыв авторитета, а также экономической мощи и прочее и прочее, приказываю: рядового Голопятко на этом самом месте — расстрелять! Семью репрессировать. Всех родственников и знакомых выслать.

— Выслать — куда? — осведомился дежурный.

— За пределы досягаемости. Чем дальше, тем лучше. А можно и вообще…

— Слушаюсь!

— Товарищ Верховный комиссар, — заголосил приговоренный по-бабьи. — Как мы есть опосля смены… Сутки на дежурстве, семнадцать единиц на стволе ноне… И только что покушамши… А они тут ножкой прямо на пузо — прыг! Дюже перепу-жались, обделались частично. За ботинок схватим-шись не по злому умыслу, не за ради наживы, а потому как спросонок мы. Понимаем, оступились во мраке… — Рухнул на колени, тянулся устами поцеловать сапожок. — Семья у нас, детишки…

— Прискорбно мне созерцать такую позорную картину! — процедил Алексей Гаврилович с неприязнью. — Не можете даже умереть без визга. — Поджал губы, сказал с неохотой: — Ну хорошо. Семью и всех прочих пока не трогать. А этого… Кончайте!

И тогда Пискунов, видя, что из-за него человек, похоже, гибнет, поторопился взять вину на себя — что по неосторожности ступил не туда, куда надо, и просит суровый приговор смягчить и так далее. Понимал, конечно, на самом-то деле не так было; озоровал стрелец.

— Какой же вы, однако! — мягко укорил знакомый. — Вы за него просите, а между прочим, сами не знаете, за кого просите! Семнадцать единиц на стволе — хоть понимаете, что это значит? Но не смею отказать. Благодари товарища писателя.

Приказываю: приговор привести в исполнение — условно. Приступайте!

— Слушаюсь! Кру-гом! — рявкнул дежурный.

Всхлипывая и что-то бормоча и неуклюже переставляя ноги, как медведь на манеже, Голопятко повернулся спиной. Вороненое дуло поймало кусочек луны. Грохнула автоматная очередь. Пули весело поскакали промеж деревьев, срубая ветки. Ритуал казни был завершен.

Алексей Гаврилович, приятно возбужденный, с искорками в глазах, взял своего спутника под руку, чтобы опирался; ох, уж эти интеллигенты!

Белую простыню закинул за плечо в виде плаща, как турист на отдыхе, шел, пританцовывая, дрыгая задом, и в то же время прояснял ситуацию, положив слова на какой-то доморощенный мотивчик — как в опере:

— Ах, мой друг, не надо удивляться, не стоит, — пел он. — Приходится применять иногда строгие дисциплинарные меры. Трам-та-ра-рам! А то ведь какую моду взяли, подлецы, после дежурства расползаются, понимаешь, по могилам и спят на соломке, никого не найдешь, когда надо! — Тут он взял ноту слишком высокую, но не вытянул, закашлялся и перешел на обычный язык. — Хотя, с другой стороны, работа у них тяжелая, на износ. Кстати, со всеми, кто здесь появляется, мы вынуждены поступать, вы догадались — как? Объект строго секретный. Но к вам это не относится. Вы наш человек.

Пискунов, хоть и слушал вполуха весь этот бред, тут резко затормозил.

— Ваш — это, простите, чей?

— Ну, давайте скажем иначе: вы нам подходите! Хе-хе!

— Неприятно защемило под ложечкой. Михаил выдавил с кривой усмешкой:

— Это как понимать — подхожу? Я еще никому головы не отрезал!

— Отрежете, отрежете, когда надо! — успокоил Алексей Гаврилович, добродушно посмеиваясь. — Когда за человеком водятся кое-какие грешки, его легко уговорить, а? Особенно, если ему грозит…

Все оборвалось внутри. Чувствовал: разговор не случайный, а с далеким прицелом. И намек тоже не случайный. Что-то пронюхали. Но что?

— Да вы напрасно так мучаетесь, — сжалился Алексей Гаврилович, — ваше дело я притормозил пока. Насчет истории с классиком, которого… Не забыли?

Только теперь, пожалуй, Пискунов уяснил до конца, в чьи руки сходятся все нити. Изо всех сил сдерживал в коленях дрожь. Заикался:

— Вы, может быть, не знаете. Я был нездоров, лечился… В психушке лежал. Да разве бы я просто так, в здравом уме… Классика…

— Основоположника! — строго поправил знакомый. — А теперь вот свободно разгуливаете. Да еще и по ночам. А другие, между прочим, и до сих пор там лечатся, — добавил с тонким смешком. — И неизвестно, когда вылечатся. Лежат пока.

Попал, как муха в кисель! И вдруг отчетливо прорисовалась картинка: когда сидел в читалке, у той грымзы, старой большевички, несколько раз зеркальце солнечным зайчиком стрельнуло. А еще подумалось тогда: ишь ты, кокетка, и она туда же! А выходит, подглядывала тайком, шпионила. И что же это получается, и Семкин с ними?

Внезапная догадка мелькнула и забылась за панической работой ума: как выкрутиться, сбить со следа?

Знакомый между тем, скосив глаз, наблюдал за своим спутником.

— Конечно, спросите, почему — вы? А потому, что нам нужны люди умные, талантливые, на одних дураках далеко не уедешь. И добавлю: послушные. В детстве как достигается послушание? С помощью ремешка, хе-хе. А в возрасте более зрелом? Создать человека нового типа ох непросто! Иные упираются, капризничают. А стоит только хотя бы одного — для примера… Потрясающий эффект! А если в более широком масштабе — тысячу, миллион? — Приятно возбужденный интересным разговором, Алексей Гаврилович продолжал философствовать: — Страх смерти — величайший стимул, можно сказать, архимедов рычаг! И придумали его не мы, а природа. Это чтобы особь боролась за свою жизнь. И раз уж мы решили повернуть земную ось… В смысле переделать сознание наоборот…