Чтение онлайн

Статьи, которые написали обо мне в тот день и в последующие, я прочла лишь много лет спустя. Каждая потом вспоминалась как кошмарный сон. Все журналисты заявили, что мятежники меня изнасиловали и что Абдул зачат при нападении на Ма-нарму.

— Он болен, Мариату, — объявила Мари. — Сильно болен. Доктор говорит, ребенку нужно переливание крови, иначе он умрет.

Абдулу было месяцев десять. За последние несколько недель живот у него раздулся, причем настолько, что казалось, будто внутри крошечный малыш. Сперва я подумала,

что Абдул толстеет от моего молока, но ел он меньше, чем пару месяцев назад. А вот плакал все чаще и чаще.

Медсестра из лагерной больницы колола Абдулу витамины, от которых он должен был выздороветь. Мы носили его на уколы каждый день, но витамины не помогали.

Живот у сына надулся еще сильнее, лицо тоже, а вот ножки утратили младенческую пухлость. Местами толстяк, местами скелет — ребенок превратился в урода.

Когда медсестра сказала, что Абдул страдает от истощения, я начала есть как можно больше, надеясь сделать свое молоко питательнее. Мне приходилось набивать рот рисом, пока не подкатывала тошнота. Я перестала попрошайничать с Адамсей и Мабинту и безвылазно сидела с Абдулом в лагере. Я баюкала мальчика, даже пела ему, но очень тихо, чтобы никто больше не слышал мой жуткий голос.

Однако улучшений не было, и в один прекрасный день медсестра сказала, что ребенку нужно в больницу. Абибату, Мари и Фатмата отправились со мной в больницу Коннаута — туже самую, куда меня привезли из Порт-Локо, но в детское отделение.

«Если Абдул умрет, вина ляжет на меня, — думалось мне. — Я мало его любила». Между приступами злости на себя я гадала, где взять денег на переливание крови.

«Пойду побираться, буду просить деньги у каждого встречного, — перебирала я варианты. — Уговорю кузенов мне помочь. Или можно ограбить торговца тканями».

Потом появилась рациональная мысль: я обращусь к отцу Маурицио, который подарил мне вещички дня Абдула. Фатмата, Абибату и Мари мой план одобрили. Я поцеловала сына в лоб и побежала к священнику.

Со всех ног я мчалась из больницы по людным, обрамленным торговыми рядами улицам Фритауна к паромной переправе, возле которой жил отец Маурицио.

— Мне нужна ваша помощь! — выпалила я, увидев его, и выложила причину моего появления.

Священник слушал меня с круглыми от удивления глазами.

— Хорошо, Мариату, — проговорил он. — Я постараюсь помочь.

Миссия отца Маурицио стала приютом для детей, разлученных с родителями. Священник контактировал с богатыми людьми из родной Италии, которые присылали ему одежду, предметы первой необходимости и деньги для различных благотворительных программ.

Отец Маурцио предложил мне воды, а потом попросил одного из своих помощников отвезти меня обратно в больницу.

— Это все я виновата! — плакала я, пока машина выезжала с территории миссии. — Люби я Абдула больше, он цеплялся бы за жизнь. Если он умрет, то именно от недостатка материнской любви.

Несколько часов спустя отец Маурицио появился в больнице: он получил деньги у итальянского спонсора. Врачи тут же провели переливание крови, но от него ребенку стало только хуже. Ослабевший, он лежал у меня на руках, уставясь большими карими глазами в пустоту. Сын уже больше не плакал: есть ему не хотелось.

Через три дня почти невесомое тело Абдула стало неподвижным, дыхание — поверхностным.

Время от времени он хлопал ресницами, но медленно-медленно, будто заторможенно. Я сидела, крепко прижимая сына к себе.

— Думаю, пора, — тихо сказала Мари, забирая у меня Абдула. Она знаком велела мне выйти из палаты и закрыла за мной дверь.

Идя по коридору, я боялась посмотреть по сторонам, чтобы не увидеть других малышей. Стоило взглянуть на них, в каждом я видела Абдула.

Вечером того дня я вернулась в лагерь, отправилась прямиком к себе в комнату и легла на циновку, на которой спала. Когда со мной пытались заговорить, я огрызалась: «Отстаньте!» Первые несколько дней я выбиралась только в лагерный туалет, на обратном пути съедала немного риса и шла обратно в палатку на свою циновку.

Похоронный обряд по Абдулу прошел в лагерной мечети. Имам прочел молитву, и один за другим мои родственники попросили благословения. Я сидела не шевелясь, слушала, но почти ничего не слышала. Когда следовало повторять отрывки из Корана, я бормотала себе под нос: «О Аллах, сделай меня лучше!»

Следующие недели я только и делала, что спала. Абибату, Мари и Фатмата без конца утешали меня, приносили тарелки риса и овощей, которые я отталкивала. Мари рассказывала истории о Магборо.

— Однажды мы туда вернемся, — уверяла она. — Погоди, вот увидишь, мы очень скоро вернемся в Магборо.

Абибату частенько принималась меня ругать:

— Нужно собраться с духом, иначе зачем жить? Получается, напрасно мятежники сразу тебя не убили.

Фатмата, которая вместе с мужем сейчас временами жила в лагере, использовала другую тактику.

— В жизни осталось немало надежды, Мариату, — убеждала она.

— На что именно мне надеяться? — бурчала я. Себя я видела исключительно попрошайкой, существование которой зависит от прихоти других.

Оптимальным вариантом для моих родных было бы переселить меня в другое место. Вот только куда мне деться?

Во сне я постоянно видела сына и говорила сама себе: «Абдул был человеком. Он понял, что его появление было нежеланным, что я не люблю его, вот и покинул этот мир».

Услышав во сне плач Абдула, я с облегчением просыпалась, но тут же осознавала, что мне это только привиделось. Часто мне снилось, что сын лежит у меня на животе и я обнимаю его, но потом оказывалось, что я обнимаю пустоту.

Собрав одежду и игрушки Абдула, Абибату и Мари вернули их отцу Маурицио. Вскоре единственным напоминанием о малыше остался лишь длинный шрам у меня на животе. Осознав это, я проплакала чуть ли не полдня, после чего забылась беспокойным сном.

Я увидела сон, в котором ко мне во второй раз пришел Салью. Он сел рядом со мной, как в тот раз, когда я только узнала о беременности.

— Ты злишься на меня? — спросила я Салью.

— Конечно нет, — ответил он.

— Но я ведь убила Абдула.

— Нет, Мариату, — возразил Салью. — Ты была слишком молода. По отношению к тебе я поступил как полный эгоист. Прости за боль, которую я тебе причинил. Абдул со мной.

Мой сын внезапно появился на коленях у Салью. Он широко улыбался, демонстрируя два нижних зуба, которые прорезались у него незадолго до болезни. Пухлые ножки и ручки, нормальный животик, круглые счастливые глазки — Абдул выглядел здоровым.