Везунчик
Шрифт:
Когда Булыгин вернулся домой, хозяйка и Даша сидели за столом, перед девочкой стояла чашка с едой.
– А вот и твой спаситель, – бабушка освободила место за столом для квартиранта, а сама стала подавать ему обед. – Горе у Дашеньки, сынок, большое горе, – обратилась уже к Егору. – Брат ейный пятилетний Ванечка помер, царствие ему небесное, – скорбно сообщила она, и перекрестилась.
– А я тут при чем? – он вымыл руки под рукомойником, а теперь вытирал их домотканым рушником. – Каждый день мрут, только успевай хоронить.
– Ты меня не понял, кормилец, – хозяйка переводила взгляд то на квартиранта, то на девочку, нервно теребила руками конец платка.
– Вторые сутки лежит, сердешный,
– Да не говори загадками, баба Мотя! – стал злиться Егор. – Есть соседи, родственники, наконец. Неужели нет кому помочь? Остался один Булыгин, да?
– В том то и вся загвоздка, сынок, что некому. Одна она на этом свете, – бабушка готова была и сама разреветься от жалости к Даше и от такого черствого отношения к ее горю Егора. – На тебя одна надежда, Егорушка.
Девочка во время этого разговора молча сидела в уголке, прижав руки к груди, боясь оторвать взгляд от стола, не смея поднять его на Булыгина.
– Что от меня надо?
– Как, что надо? – не замечая его резкого тона, баба Мотя стояла на своем. – Надо сходить с Дашенькой, да принести тельце ее братика на кладбище, вот и все! У ней-то сил совсем не осталось. Сама себя еле носит.
– Вот оно что! А я то не догадался сразу, – мужчина подошел к девочке, приобнял ее за плечи. – Прости, прости меня, сейчас все понятно. А то вы с бабушкой все вокруг да около. И ты, баба Мотя, – обратился уже и к хозяйке, – тоже извини, пожалуйста.
– Вот видишь, он хороший! – лицо старушки расплылось в улыбке.
– Поможет твоему горю, ты не волнуйся, Дарья.
Егор с Дашей шли по весенней слякоти, стараясь ступать на еще не растаявший снег, так как вытащить ноги из раскисшей глины было очень тяжело даже сильному и здоровому мужчине, не говоря уже о слабенькой, тощей девочке, которая и шла-то только благодаря своему попутчику, уцепившись ему в рукав.
Пойти с ней за телом ее брата Егор не планировал, и в самом начале разговора с бабой Мотей все прекрасно понял, только оттягивал время, искал повод отказаться. А тут вдруг пришла мысль, осенило, что девочка-то живет одна! И иметь на всякий случай запасной адрес, где в случае чего можно будет спрятаться, переждать лихую годину совсем и нелишне. Вот тогда-то и согласился.
Булыгин пробовал заговорить на ходу с девчонкой, но она каждый раз сбивалась с дыхания, останавливалась, набиралась сил, и только после могла продолжать движение. Егор оставил попытки расспрашивать, полагая, что дома все станет ясным и так.
Несколько отварных картофелин и кусок ржаного хлеба, завернутых в чистую тряпицу, баба Мотя все-таки всунула в карман квартиранту перед уходом, а сам захватил с собой кусочек сахара.
– Возьми, возьми, Егорушка, – напутствовала она его. – Еще день-два, и не жилец Дашенька больше, нет, не жилец. Оставишь у ней дома. А мы не обеднеем. Спасти голодную душу – это по-нашему, по-христиански. На том свете зачтется.
И вот теперь почти тащил на себе эту «душу», стараясь обходить стороной появившиеся лужи, переносил на руках широкие ручьи: перепрыгнуть или широко шагнуть у девчонки сил не было.
Булыгин уже и сам порядком устал, прежде чем добрались до дома Даши, что стоял в частном секторе ближе к центру города. Сложенный из леса-кругляка, покрытый дранкой, он выглядел крепким, надежным и уютным. Небольшой огородишко, наверное, позволял хозяевам иметь кое-какие грядки, картошку. А вот деревьев фруктовых не было, хотя площадь и позволяла. Забор вокруг дома почти отсутствовал, только несколько столбиков еще обозначали его место. Слева видны были развалины соседской избы, справа – торчала русская печка на пепелище.
– Я
боюсь, – девчонка прижалась к стенке, пропуская вперед Егора.– Там мертвый Ваня, – страдания исказили лицо, слезы брызнули из глаз.
Мужчина решительно толкнул дверь и вошел в избу. Поразило полное отсутствие хоть какой мебели: голые стены, голый пол, печка-голландка посреди хаты и кровать. На окнах висели какие-то тряпки, в углу при входе на полу стояло ведро с водой, рядом – несколько чугунков и закопченный чайник.
– Где? – без раздумий спросил Егор, и стал обследовать дом, но ни чего не находил.
– Там, – указала рукой девчонка в направлении угла под иконой, и тихо опустилась на пол.
Только теперь Булыгин заметил небольшой бугорок из тряпья: догадаться, что там лежит трупик ребенка, было достаточно трудно.
Подняв его на руки, понял, что так и донесет до кладбища – веса почти никакого.
А во дворе уже темнело, наступал комендантский час. Идти сейчас по улицам города равносильно самоубийству, и Егор принял решение заночевать здесь у Даши.
С разваленного дома навыбирал дров, сносил к печке, сложил аккуратным штабельком. Специально сделал с запасом на несколько дней. Накипятил воды, заварил в ней малиновые ветки, что наломал в соседнем огороде. Достал положенные бабой Мотей продукты, разложил все это на полу, пригласил хозяйку. До этого времени все делал молча, и с девочкой не обмолвились и словом. А она все также сидела, прислонившись спиной к стене, наблюдала за Егором, даже не сняла с себя пальто.
– Расскажи о себе, – попросил хозяйку, когда они уже заканчивали ужинать.
Тепло от печки медленно растекалось по избе, отблески огня сквозь открытую дверцу слабо освещали ее, выхватывая их темноты то силуэт гостя, то хозяйки, сидящих на полу.
Девочка сняла с себя пальто, осталась в темном широком и длинном платье, которое висело на ней как на вешалке. Коротко остриженные волосы, торчащие уши, худое скуластое лицо с большими глазами, кажущаяся огромной голова на такой тоненькой шее – такой худобы Егор в своей жизни не встречал, хотя и повидал уже всякого.
– Мы приехали к папе вначале июня 1941 года. Он получил сюда назначение перед войной и служил в Крепости, – начала рассказ Даша, устремив свой взгляд куда-то в угол, к иконе. – Мы – это мама, братик Ванечка и я. До этого жили в Смоленске – папа там служил. Здесь снял для нас вот этот домик, и вызвал семью. Ване было два годика, мне – тринадцать лет.
Сидела, подобрав ноги к груди, говорила на удивление тонким голоском, с отрешенным выражением лица. Только руки выдавали ее волнение – нервно теребили лоскуток тряпицы. Булыгин не перебивал и не торопил – прислонившись к стене, молча наблюдал за ней и слушал.
– 22 июня прибежал посыльный. Папа собрался и ушел. Больше мы его не видели, – девочка замолчала, собираясь с мыслями. – Мама говорила, что он поцеловал нас на прощание, а я и не помню – спала. Обидно, что я не проводила в последний раз.
– Зачем же ты так говоришь? – вмешался Егор. – Может, живой твой папа, а ты так….
– Конечно, конечно живой! – замахала она руками. – Я в это верю!
– А дальше что?
– А дальше было страшно. Я, как и помню – каждый день было страшно. Страшно, что могут убить. Страшно, что можно умереть с голода. Страшно заболеть. Страшно выйти на улицу. Страшно, когда умерла мама, страшно. Страшно, что не могла ее вовремя похоронить. И тело лежало три дня вон там, в сенцах, а мы с братиком не могли даже выйти на улицу, боясь перешагнуть через труп мамы. Затем умер братик. Он долго просил поесть, плакал, потом перестал. А я не могла ничего ему дать, ни-че-го! Страшно, страшно, страшно! – Даша уткнулась в колени, рыдала во весь голос.