Шрифт:
Владимир Курьянов
ВЕЩИЙ СОН ПЕТЬКИ КУКИНА
Петьке Кукину, как сам он полагал, были по нраву три житейских штуковины. Первая - вздремнуть лишний часок; вторая - мамкины поджаристые оладьи со сметаной, ну, а третьей, наиглавнейшей, страстью, как вообще для любого деревенского мальчишки, конечно же, была рыбалка. Утренний сон и предвкушение завтрака возмущенно роптали против побудки спозаранку, но настоящему увлечению, как известно, не страшны лишения и даже муки. Мечта у Петьки была одна-единствен-ная - выловить ни много ни мало пудового карпа. Такого вот необычайного карпа позапрошлым годом ухитрился вытащить дед Артем в омуте под крутояром. Позже омут облавливали мыслимыми и немыслимыми способами, вывалили туда с центнер каши, перегородили реку лесками донок, но извлечь что-либо подобное, близкое по весу к сказочной рыбе, никому не удалось. "Обрубленный" другими рыболовами старый Артем сначала бранился, гонял мальчишек с донками, "качал
– Рыбалка как шаловливая бабенка. Десятку мужиков подморгнет, одного наградит... Лови, лови, может черта лысого выловишь!
Оскорбился старый горбатый Артем, перестал рыбачить у крутояра, а удачливое место все сразу прозвали Артемовым омутом: быстро прилипают клички к тутошним деревенским достопримечательностям.
Речка, в верховьях которой приютилась Петькина деревня, была в общем-то богата всякой рыбой. Водились здесь, по рассказам дедов, и белуга с осетром, но было это, наверное, очень давно, еще тогда, когда сами сухопарые корявоносые старики были зеленее курносого Петьки. Во всяком случае, теперь и духом красной рыбы ни в корявые, ни в курносые носы не шибало, зато другой - от ерша, плотвы до леща, щуки - обитало по тенистым заводям по нынешнему разумению навалом. Речка тихо плескала по барашковым песочным бережкам на плесах, волочила неширокие, но глубокие и чистые воды по извилистым перекатам и так, позвенивая, струясь, бежала от деревни к поселку, от поселка к деревне, докатывалась до города, а там с ней происходило перевоплощение: водица мутнела, грязнела, пачкалась маслянистыми разводами, и рыба в розысках лучшей доли ошарашенно мчалась к речному истоку. Потому-то рыбы под Петькиной деревней в сравнении с низлежащими по карте точками-кружочками было пока тринадцать на одну, то есть ужас сколько!
Петьке Кукину доставались в добычу в основном плотва и окунь; оскорбленный, он часто с завистью следил, как промышляют городские лещовича с поднос величиной, щурачу толщиной с телячью ногу. Нет, нет, не подумайте, что Петька не сумел бы вытянуть хорошую увесистую рыбу, - в двенадцать годков силенок хватало, запросто вытащил бы! Вот только леска у Петьки тонкая - на плотву-верховку, удилища хлипкие, не телескопические и даже не бамбуковые, а из простой лещины. Такими рыбу, как ни пробуй, больше чем на по л кил о не взять. Только этой зимой удалось-таки упросить отца, чтобы справил в городе снасть "побогаче, покрепче", а для заветного карпа купил толстую, миллиметровую, леску. Теперь Петька нисколько не сомневался, что ему повезет и он переплюнет уловами школьных приятелей, а заодно, как говорится, заткнет за пояс всех недругов. Надо только подождать весну, спустить на воду лодку-посудину...
Пузатая, как короб из-под коровьей кормушки, плоскодонка Кукицых нескладна по виду, но на веслах верткая. Петысин батя смастерил ее десять лет назад, когда сам Петька еще помышлял только об одной посуде - горшке. Мальчуган взрослел, выхо-дил в парни, а лодка понемножку рассыха-лась, коробилась и, как ее ни конопатил отец, постепенно обрастая заляпывающей прорехи смолою, сама стала смахивать на горшок, или, как культурно писано в товарном ярлыке сельпо, ночную вазу. С каждым годом все чуднее и неказистее выглядел Петькин "швербот". Многие мальчишки все-таки завидовали Петьке: хоть захудалая лодчонка, а своя собственная - плыви, рыбачь на ней где душа пожелает. Другие же, отцы которых стали обладателями быстроходных катеров, из черной ревности, что не могут самостоя-тельно лихачить на опекаемых родителями глиссерах, кто во что горазд дразнили кукинскую плоскодонку худым корытом, плоскодыркой или даже прогрызенным мышами гробом. Последнее ехидное прозвище своего рыбацкого суденышка Петька Кукин ненавидел всем существом, так же как не переваривал, кстати, мышей, и, едва прослышав о "мышином гробе", сразу затевал драку, хотя был мелковат, в отца ростом, и чаще всего ему самому доставалось на орехи от ребят посильнее.
Многие, очень многие обиды приходилось претерпевать Петьке не только за лодку, но и персонально. Дело в том, что с пробуждением от зимней спячки солнца его лицо осыпалось, как одуванчиками по лугу, сочными, яркими веснушками. Они ядовито зацветали, усеивая нос и щеки оранжевыми пятнышками, и, будто оттого, что Петька начинал вести с помощью примочек непримиримую лекарственную борьбу с ними, рыжие букашки веселее и кучнее перебегали к ушам. "Эй, конопатый! Плоскодырку проконопать!
– издевался над Петькиными рассказами об удачливых уловах здоровяк Женька Буряков, основной хулитель Петькиных рыбацких побед.
– В твоей лоханке пескарей не сберечь в щель проскочат!" - язвил он и заливал что-нибудь такое сверхправдивое о выловленных щуках, что Петьке оставалось безропотно, не открывая рта, слушать. "Ничего, вот каникулы придут, я вам покажу!" - твердил про себя Петька и мечтал, мечтал глубоко и пылко, что он выловит невероятных размеров рыбу, побольше, чем когда-либо вылавливал любой из его приятелей. А ежели рыбацкое счастье очень
Как Артем изловчился поймать огромного карпа, для всех деревенских осталось загадкой: старик был худ, горбат, немощен. Артем потом рассказывал, что прицепил леску к носу лодки, и карп на привязи таскал его в разных направлениях целый час, пока "окаянная, оглашенная тварь" (как вполне любовно после всех мытарств с поимкой окрестил старик свою добычу) не выбилась из сил. Тогда с трудом дед подобрал леску и на буксире потянул карпа на отмель правее причала деревенской пристани. С какими-то зеваками и матросом Васькой они выволокли-выкатили по песчаной косе все еще сопро-тивлявшегося, будто был он зверем, а не рыбой, карпа на берег.
Ах, что это была за рыба! Петька ни разу в жизни не видел такой сверхъестественной, громоздко-огромной рыбины. Когда он прибежал на причал, по скопищу народа предположив, что нашли утопленника или, может, случился пожар, исполинский карп еще вздрагивал огненными плавниками, вздымал круглые перламутровые жаберные крышки, как будто в воде продолжал вдувать в себя рыбьими мехами вкусный целительный кислород. Петька, запыхавшись, продравшись сквозь толпу, вперил в зеркальную чешую рыбины взгляд и враз застыл, будто какая-то немыслимая сила прибила его к дощатому причалу гвоздями, а как только он сосредоточеннее, в полный охват разглядел карпа, то и совсем задохнулся. Пегькины внутренности будто бы перевернулись, перекрутились кишочки, а душа предобморочно, как в страшном сне, оледенела. Карп лежал до того красивый и огромный, даже какой-то ужасный в своей огромности, что мальчишеские глаза закруглились прозрачными фарами, точно взаправду увидели на причале человека-утопленника.
Большой, прозеленевший медным ржавым пятаком карпиный глаз вылупился под безжалостным полуденным солнцем и глядел на чуждый ему мир с каким-то стеклянным неинтересом, словно от усталости, гордой беспомощности все вокруг стало совершенно безразлично этому великану рыбьего царства.
Карп умирал. Умирал не долго, но спокойно. Он не обращал внимания на восторги окруживших его людей, восхищенно рассматривавших крутые бока, королевские цветастые бордовые плавники, лишь тяжелее, тяжелее поднимались жаберные, подернутые белым налетом смерти пильчатые перепонки, и временами трепещущая судорога проносилась по телу к хвосту.
Старый Артем молодым петухом скакал около рыбы, дубасил по бедрам перепачканными липкой слизью руками и покрякивал треснутым тенорком что-то нечленораздельное, что выражало радость, изумление, испуг от невероятно как свершившегося события - поимки фантастической рыбы. Все вместе звонко перемешалось в бестолковых восклицаниях едиными, торжествующими полоумными выкриками.
Глядя на пляшущего Артема и на поверженную, брошенную на шершавые доски причала рыбину, бабы и мужики изумленно таращились мигающими глазками, причмокивали губами, покачивали кепками-косынками в знак того, что, "кажись, не перевелась рыба в речке". Вспоминали молодость. "Ну и ну! Кил пятнадцать с гаком потянет!" Карпа никто не пытался взвесить, никому не приходило это в голову, да и какой толк знать точный вес чудища! Достаточно стрельнуть по нему взором, чтобы заробеть от небывалой, камнеподобной головы и размаха широченной лопасти хвоста...
Петька смотрел на рыбу, и ему явственно казалось, что перед смертью карп глядит прямо в него желтым глазом, словно протягивая только к нему невидимую тонкую ниточку беспомощного, страдающего, мудрого взпяда. Карп как бы говорил молчаливым взором: "Что, горе-рыболов? Узрел, какой я?! Можешь натаскать сотню плотвиц, две сотни, сложить вместе и все одно не получишь моего подобия. Вы, людишки, пялитесь на меня, потому что вас слишком много, а я такой один. Я бесценен!.."
Все это Петька придумал, возможно, гораздо позже, уже потом по-полувзрослому размышляя над печальной судьбой карпа. А тогда он просто стоял как вкопанный, колошматящееся сердце немело глупым счастьем, что он увидел такую большую, великолепную рыбу, а в глазах светилось мальчишеское торжество за чужой рыбацкий успех. Такую же радость Петька Кукин испытал бы, наверное, если бы приснилось, что он стал обладателем быстроходного буряковского катера, а когда проснулся, вдруг и впрямь оказался бы его хозяином.
Артемов карп скоро превратился в легенду. Замышляя рыбалить, подготавливая закидушки, поминали добрым хвалебным словом карпа мужики и мальчишки. Каждый думал, что и ему когда-нибудь здорово, как Артему, повезет. Петьке на память от карпа остались найденные на свалке в бурьяне, в рыбьих обглодках, для взрослых - безделушки, а для любого деревенского пацана - бесценные сокровища: круглая чешуя размером с розетку под варенье и острое, изогнутое саблей карпиное ребро. Петька, доставая из металлической коробки свои реликвии, пристально разглядывал каждую, острой рыбьей костью корябал крышку письменного стола, затем подсчитывал число колец на побелевшей от времени чешуе, восхищался прожитыми летами рыбы и снова прятал драгоценные вещицы в жестянку из-под чая, где хранились крючки и всякие рыбацкие мелочи.