Чтение онлайн

Это всё было ради сына. Всё… ради сына.

***

— …Бред несёшь! Маги убили семью Варазек, а ты считаешь их добром и… чем ты там сказал ещё? — мужчина в жёлтой куртке активно размахивал руками, даже жестами пытаясь показать, что собеседник неправ, но о лорде упоминал шёпотом.

— Надеждой на мир, — напротив сидел старик, прикрыв половину лица широкой, заляпанной остроконечной шляпой.

— Вот именно. Сколько людей погибло от этого наркотика, взять только бедные кварталы! Они же везде!

— В бедных кварталах не учат ей пользоваться, а в специальных школах — да. Они погибают от незнания, от неумения контролировать.

— Даже если ты говоришь, что она есть у всех, — он сделал паузу, ожидая ответа собеседника. Старик молча кивнул, — Даже если так, что бы, по-твоему, случилось, имейся у них шанс воспользоваться ей как надо?

— Думаю, многие выбрали бы правильный путь, — отрезал старик.

— Грёбаный оптимист! — жёлтая куртка отхлебнул ещё пару глотков, подпитываясь для продолжения спора, — Да пойми, не бывает так!

Энью

сразу их заметил, как только они втроём вошли в двери таверны. Он чувствовал — эти двое были далеко от людей, от места, от небольшой реальности, сосредоточенной в четырёх стенах, пахнущей протухшим, жареным и терпким. Их столик стоял в противоположной стороне, в выемке за углом, от которого отскакивало большинство голосов, как от невидимого барьера между двумя разными, как день и ночь, мирами. Оттуда веяло прохладным ветерком и свежестью. Он прислушался, сосредоточившись только на них, только на этих двух других людях, но даже крупицы сохранённой энергии не помогали ему оказаться там, за этим углом, почувствовать этот запах, вдохнуть полной грудью, насытиться самим пространством вокруг, окутывающим, согревающим, как пламя, лижущее пятки, как самая ледяная вода в лесу, наполненном ароматами зелени и весны. Его тянуло, звало туда что-то подсознательное, что он не мог ни объяснить, ни даже ощутить — только иметь или не иметь. Это была жизнь, выжатая и собранная в сосуд, как свежий фрукт, это был её концентрат, который не закончится даже если его добавить в бессчётное количество напитков. Эти двое были словами — теми, что не сказать кому попало, словами, которые берегут на самый чёрный или на самый счастливый день, которые пишут на стенах или набивают на спине татуировкой. Эти слова были клеймом — ледяным, прозрачно-голубым, вязким и невесомым, твёрдым, как скалы и лёгким, как дождь, тянущим существо земли и самого человека в себя и из себя, клеймом, набитым в самом центре разума, отдающим гулким басом эха во всех клапанах сердца и запечатанном в каждой частичке тела.

Энью почувствовал магию. Старик Левард уже ушёл, получив достаточно сведений и решив, что отдых уставшему болезненному телу будет сейчас гораздо полезнее, но Энн, сидевшая напротив, поёжилась — видимо тоже что-то ощутила, хоть и не поняла, откуда.

— Никогда не встречал настолько упёртого человека, как ты, Антти! — продолжал тот, что в куртке.

— Я просто уверен в своей правоте. А ты пытаешься мне доказать что-то, что сам не понимаешь, а просто услышал и запомнил.

— Да ну тебя! Ничего я не выдумываю!

— Вряд ли стали бы наши предки писать об этом столько в старых книгах, если бы не использовали. Там столько методов её применения, начиная с хозяйства, заканчивая военным делом. А вообще… — тот, что в шляпе, усмехнулся и покачал головой, — Не вправе ни ты, ни даже я судить об этом.

— А что если бы я сказал тебе, что ходят слухи… — он немного замялся, оглядываясь по сторонам и приставляя ладонь ко рту, — что у них — у мятежников — тоже есть маги?

— Если бы это было так, Моуно, сюда давно бы направили большое подкрепление, — Антти помолчал, подбирая слова, — А вообще да, в таком случае всё, что я сказал, наверное, теряет смысл.

Энью, как заворожённый, только разглядывал тот угол, не обращая внимания ни на болтовню, ни на крики, потонувшие в общем шуме, задвинутом куда-то далеко сильной концентрацией. Он, казалось, даже не моргал, и тем более не беспокоился о том, что его заметят — беспокойство сейчас точно было не тем, о чём следовало думать. Он всё ещё чувствовал магию, но она всё слабела и слабела, размываясь где-то в потоках сквозняка, свободно гуляющего по таверне. Хорошо он мог разглядеть только одного из них — девушку, лет двадцати, не больше. Энью использовал больше энергии, и картинка стала чётче. Она сидела ровно, немного наклонившись вперёд, чтобы лучше слушать второго, говорившего, не опускающего капюшон и не делавшего ни единого движения — Энью сам заметил только по колебанию воздуха. Он сразу понял, что это слуга — на неприкрытых серым плащом ногах были ботинки, сильно смахивающие на те, что носят в господских домах. На девушке был коричневая кожаная жилетка, сплетённая из чешуйчатого узора пластинок, прикрывающая всё от бёдер до подбородка, но оставляющая свободными плечи и бока, давая больше мобильности в бою. Кожа была повсеместно украшена какими-то ремнями, накладками и бляхами, но какими точно — издалека он не мог рассмотреть. На руках, закреплённые поверх рукавов из толстой ткани, покоились того же цвета наручи, подкреплённые металлическими пластинами сверху предплечья, плавно переходящие в плотные перчатки. Жилетка покоилась на широком меховом плаще, прикрывающем плечи и спадающем до колен. Из чьих шкур он сделан, парень понять не мог, но решил не вдаваться в детали. Поверх штанов из той же, что и рукава, ткани, надевались наколенники, сейчас лежавшие рядом на столе.

Её лицо было самым прекрасным, что он видел за свою жизнь. Он долго невольно всматривался в него, пока сердце бешено билось, — то ли от волнения, то ли от чего-то ещё, — прежде чем смог выделить хоть одну черту, и даже не сразу заметил татуировку, охватывающую всю правую сторону, тянущейся от виска к глазам чёрными, как ночь, извивающимися щупальцами, змеиными хвостами, ветвями ссохшихся деревьев, то сплетающимися в клубки, то хаотично рассыпающимися в стороны — он не мог понять, что она значит, но от татуировки веяло природным, исконным страхом. Вторая сторона лучилась настолько яркой жизненной силой, что поневоле становилось спокойнее от одного взгляда. Выточенные из камня скулы и подбородок, аккуратные, если не сказать — идеальные пропорции, бледно-розовые губы, серо-коричневые волосы, заплетённые в закреплённые на голове косы, и глаза — самые прекрасные глаза, что видел этот мир. Энью рассмотрел их, когда девушка обернулась и бросила

взгляд в его сторону — бледно-серые, цвета самого яркого полнолуния, цвета мёртвой золы и самых тусклых звёзд. Девушка была… богиней войны, вышедшей то ли из самых глубин преисподней, подпитываемая чёрным адским огнём, то ли спустившейся сверху, с горящего солнца, оседлав само небо. Она точно была воином, но какого сословия, уровня мастерства, и, самое главное, уровня до этого чётко ощущавшейся магии? Его порывало подойти, посмотреть в упор в эти глаза, спросить, услышать её голос, услышать самый прекрасный голос на свете, но что-то сдерживало — предчувствие. Девушка смотрела в его сторону, но совсем не на него.

Энью резко очнулся от полузабытья, как ошпаренный кипятком. Опасность выдернула его, вытащила на свет, который теперь слепил, налетал со всех сторон глухими ударами звука и цвета, которые медленно превращались из абстрактных в настоящие, откуда-то слева. Парень в жёлтой куртке дёргался, распластавшись на полу и пытаясь хоть как-то закрыть обезображенное размазанное лицо руками, задыхаясь от льющейся изо рта и носа крови. Над ним возвышался старик, пошатывающийся от алкоголя, но, похоже, трезво оценивающий всё вокруг. Глаза его искрились злостью, пока он наносил ему, почти вырубившемуся, всё новые и новые удары в голову, ломая нос и челюсть. Рядом лежало ещё двое, видимо, пытались ему помешать. Теперь остальные просто стояли кругом или выбегали на улицу — позвать на помощь, но вряд ли парень бы дожил до этого момента. Энью моментально сорвался с места и бросился на помощь, ведомый только инстинктами и отточенными до автоматизма навыками. Прежде чем обхватить его за шею и повалить наземь, отведя опасность от жертвы, он успел заметить, как поднимается и уходит слуга в плаще, оставляя Её одну, и это промедление стоило ему быстрой победы. Рансу Пэй неожиданно быстро, со скоростью воина, вывернулся и атаковал. Он не ожидал от старика такой прыти, и не был готов защищаться, так что удар пришёлся ему прямо в лицо, но и без магии это был для парня просто детский лепет. И даже несмотря на это, он не мог простить себе, что какой-то старик смог вот так запросто просто коснуться его, заслуженного мага, человека, которому на тренировках не было равных, который убивал без промедления и был готов убить снова. Видимо, его лицо сейчас выглядело страшно, потому что противник отпрянул, подняв кулаки и готовясь к схватке, которой так и не суждено было состояться. Резкая боль прорезала сломанный палец, схлынула волна экстаза, заполнившего кисти, прокатившегося по венам потоком блаженства и спокойствия. Он подал знак Энн, готовой броситься на помощь, стоять на месте, и она молча отошла в сторону, скрывшись за наблюдателями — никто не хотел ввязываться в опасную схватку. Гнев резко ворвался в него вместе с энергией, обостряя его чувства и притупляя самоконтроль. Он видел только это лицо, испещрённое родинками и морщинами, ставшее теперь ему ненавистнее всего на свете. Каждое движение этого человека отзывалось в нём жгучим желанием ударить, принести страдание и боль, так, чтобы он прочувствовал его каждым сантиметром тела — разрезать, выпотрошить, содрать кожу, содрать саму оболочку души. «Как он мог, как он посмел ударить меня?!» — Энью ощупал синяк на щеке и глаза налились красным, как кровь, растекавшаяся по полу от головы Моуно. Сейчас он казался себе диким зверем, вышедшим на охоту, у которого нет иного выхода, кроме как убивать — жестоко и беспощадно.

— Ты поплатишься, старик! — зверь, оскалившись в жуткой улыбке, прыгнул вперёд.

Удар пришёлся прямо по блоку старика, и он услышал треск ломающихся костей. Рансу отпрянул, закричав и со страхом в глазах схватившись за бесчувственно повисшее предплечье. Энью не стал ждать, и как только старик открылся, отбил свободную руку и сильно надавил, обездвиживая, на здоровое плечо. Пэй упал, распластавшись на полу и измазавшись в крови уже мёртвого Моуно, с ужасом глядя на нависшую над ним смерть. Энью собирал, перетаскивал магию в правую руку, заполняя её без остатка, нацеливая смертоносный удар в лицо, по которому катились слёзы, которое он хотел расплавить, расщепить, уничтожить, стереть в порошок. Энергия бешено клокотала, дикими всплесками вырываясь из переполненного сосуда наружу, разрывая и сшивая кончики пальцев, стремясь заполнить пустоту вокруг, желая быть направленной сильным хозяином и никогда больше не вернуться в заточение в тело. Энью почувствовал, как что-то сжало ему руку, он рванулся, но железная хватка не пускала. Секунда промедления — и он уже не мог сдерживаться — с громким рыком магия вырвалась на свободу, разорвав оковы и растаяв в сотрясаемом, ставшем горячим от бешеного давления воздухе. Она всё ещё сжимала руку, не давая сделать ни единого движения. Кончики меха на плаще поднимались и опускались, движимые волнами гуляющей по залу магии.

— Ты… сволочь! — Энью не до конца понимал, что делает, вырываясь и доставая меч против безоружной девушки.

— Я только не дала тебе убить этого человека, — спокойно ответила Она. Голос — певучий, плавный — мерно прокатился по залу, отскочив от звенящей повисшей тишины.

— Ты не дала мне выполнить мою работу, как защитника этого чёртова города! — пустота от магии кипела в нём остатками ушедшей силы, вызывая всё больший и больший гнев, застилавший разум. Ему хотелось убить Её прямо сейчас, на месте, кинуть тело к лежащим на полу трупам, закрыть навсегда этот поганый рот.

— Как горят глаза… — Она усмехнулась и повернула руки ладонями вверх, — Видишь, я безоружна, а ты с мечом. Но если так хочешь сражаться, давай завтра утром, потому что сейчас сюда придут военные и заберут нас обоих. В восемь устроит?

— Устроит, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Она была права — с солдатами связываться после этого инцидента нельзя.

— Тогда увидимся позже, — Она махнула рукой и повернулась к выходу, перебросив через руку полы плаща.

— Наслаждайся последним вечером! — язвительно бросил вдогонку Энью, — Завтра ты сдохнешь!