Чтение онлайн

То, что не было разрушено во время боев, на протяжении трех месяцев уничтожали специальные немецкие команды. Семнадцатого января 1945 года в мертвый город вступили части 1-й армии Войска Польского.

В числе уходивших в немецкий плен был 23-летний поручик АК Люциан. Этот псевдоним принадлежал Ежи Стефану Ставинскому, командиру роты связи полка «Башта». Неделей ранее он перебрался в центр города из южной части Варшавы — захваченного немцами Мокотова. Шел по канализационной сети, во время скверно организованной эвакуации войск и стихийной эвакуации населения. По дороге потерял большую часть людей, заблудившихся в темном, зловонном гибельном лабиринте. Выйдя,

спустился обратно, но никого не нашел.

Вернувшись в Польшу после войны и пережив годы польского сталинизма, Ставинский сумел (в либеральную эпоху ПНР) стать одним из наиболее заметных лиц польской культуры, не являясь ни приспособленцем, ни карьеристом, а просто занимаясь любимым делом. По его сценариям снято около тридцати фильмов, изданы десятки его книг.

Ставинского не прятали от русского читателя, даром что он не был замечен в крикливом русофильстве и в рабочей партии не состоял. В советские годы его переводили и издавали, кое-что смогли издать и позже. Читавшие его «Записки молодого варшавянина», «В погоне за Адамом», «Пингвина» или «Час пик» этих книг, как правило, не забывали.

Для «юбилейной» публикации нами выбрана небольшая повесть «Венгры», входящая в ранний повстанческий цикл Ставинского. Три повести этого цикла («Время В», «Канал», «Побег») имеют во многом автобиографический характер, автор писал о пережитом лично: сбор повстанческих отрядов 1 августа, эвакуация каналами, лагерь военнопленных. «Венгры» в этом ряду стоят особняком и выглядят вещью легковесной и даже анекдотической. Не случайно именно ее и трагикомический «Побег» режиссер Анджей Мунк положил в основу фильма «Eroica», который у киноведов проходит под рубрикой «дегероизаторское направление в польском кинематографе» — тогда как «Канал», снятый Анджеем Вайдой по повести того же цикла, принято относить к направлению «романтическому».

Между тем в анекдотической истории Гуркевича, если вчитаться (или всмотреться) в нее внимательно, содержится не только анекдот. Оценка ее как «дегероизаторской» возникла лишь потому, что кто-то не услышал привычных слов, составленных в привычном порядке и произнесенных в привычном банальном регистре.

Таков уж был Стефан Ставинский. Он не возводил алтарей и не курил фимиам. Ни довоенной Польше, ни ее противникам, ни своему поколению. О подвиге сверстников он повествовал деловито, порой иронично, случалось — язвительно и уж точно без придыхания. Но то, что он рассказал о ребятах и девушках АК, оказалось одним из лучших им памятников.

Хотя было лишь восемь утра, солнце уже припекало; день обещал быть жарким. На узкой мокотовской улочке, застроенной двухэтажными виллами, застыли две шеренги пестро одетых людей.

— В колонну по четыре — становись!

Нестройно шаркнули ботинки. Кое-кто замешкался. Человек, выкрикивавший команды — с багрово-красным лицом и усиками под мясистым носом, — боднул воздух костистым лбом.

— Сено-солома! — рявкнул он. — Кретины! В две шеренги — становись!

Гуркевич выполнил предписанный уставом разворот. Невысокому, с округлым приятным лицом, ему было на вид лет двадцать пять, не больше. Летний, песочного цвета костюм заметно контрастировал с лохмотьями товарищей. Сосед справа, изнуренный и щуплый Рыбитва, едва за ним поспел.

Они опять стояли рядом в одной из двух неровных шеренг. Внезапно оба вскинули головы. В бледном небе тихо стрекотал ребристый «шторх». Он казался неподвижно висящим в воздухе.

— Самолет! — закричал Гуркевич.

— Я вас

спрашивал о чем-нибудь? — рявкнул багровый. — По четыре вправо — становись!

Ботинки громыхнули, словно кто-то бросил горсть камней. «Шторх» неторопливо приближался. Багрово-красный злобно фыркнул и яростно шаркнул ногой по тротуару.

— Армия тети Баси! — крикнул он и бросил взгляд на небо. «Шторх» стал покачивать крыльями. Багровый поспешно отступил в тень невысокой липы.

— Воздух! — рявкнул он. — В укрытие!

Все разбежались по садам. Гуркевич с Рыбитвой влезли в заросли малины, прямо под стеной двухэтажного домика. Из подвального окошка доносился странный шум переменной интенсивности.

— Что это? — изумился Рыбитва.

За решеткой показалось красное, заросшее щетиной лицо. Из-под пилотки люфтваффе недобро сверкнули глаза.

— Электростанция, — объяснил Гуркевич. — Пленные крутят динамо.

Он наклонился к окошку и крикнул:

— Работать! Arbeiten!

Физиономия исчезла. Гуркевич посмотрел на небо. «Шторх» проплывал над длинным рядом красных крыш.

— Скукотища, — заметил он. — Я уже сыт по горло. Так это вот и есть борьба за независимость?

— Все начинается со строевой, — вздохнул Рыбитва. — Чем еще заняться без оружия?

Неожиданно что-то просвистело — раз, другой, третий. Со стороны аэродрома в Окентье докатился грохот. Над садами стали с треском лопаться шрапнели. Гуркевич нырнул в кусты. Шипы царапали лицо, цеплялись за костюм.

— Черт бы побрал этот «шторх»! — выругался он. — Я дую отсюда, Рыбитва!

— Куда? — простонал тот в ответ.

— За город. На дачу. Тут нет условий для инициативной личности. Загнуться ради строевой?

— Когда вернешься?

— Посмотрим. Отдохну немножко. Я виноват, что меня из трамвая вытащили? Может, вернусь, может, нет. Сегодня старшина одного недосчитается.

Стихло. Люди высунулись из кустов.

— Взвод добровольцев, бегом в две шеренги стройсь! — заорал багровый.

— Поцелуй меня… — шепнул Гуркевич. Подмигнул Рыбитве и пополз вглубь садика, прямо к дыре в сетчатой ограде.

— По порядку рассчитайсь! — кричал в отдалении багровый.

Гуркевич стянул с руки повстанческую повязку, выскочил на улицу Мальчевского, отряхнулся, обошел стоявший перед штабом голубой «шевроле» и твердым шагом двинулся по тротуару в сторону Пулавской.

Часом позже, пройдя через пути виляновской [4] узкоколейки, защищенные насыпью от обстрела со стороны Служевца, Гуркевич добрался до Повсинской. На улице поблескивал краской трамвай; в вагоне на скамейках устроилась стайка подростков; один самозабвенно крутил рукоятку управления и непрерывно трезвонил. Возле форта на Садыбе [5] мелькали вооруженные люди в серых комбинезонах. Прямо перед Гуркевичем две женщины тащили на спине бумажные мешки с хлебом.