Вадимка
Шрифт:
— Русская интеллигенция! — донеслось откуда-то сзади. — Все это изменники, продались большевикам. Решают одни и те же дурацкие вопросы — «Что делать?», «С чего начать?» и «Кто виноват?». И до сих пор так и не знают, что же делать? И по сей день никак не могут решить — кто же виноват в трагедии.
Вадимка был ошеломлён недавними взрывами снарядов, голос, доносившийся сзади, сначала не привлёк его внимания. Но злобный голос не умолкал, и вдруг он показался казачонку очень знакомым. «Никак, полковник Мальцев опять шумит! Ей-богу, это он!.. Значит, в Крым не пробился!.. Значит, тоже попал в плен!» — старался сообразить Вадимка.
Это заставило забыть обо всём остальном.
Парнишка оглянулся, разыскивая глазами полковника. Узнать Мальцева оказалось очень трудно. Вид этого подтянутого, щеголеватого, самоуверенного человека сегодня был самый жалкий. Полковник обрядился в заношенную шинель, которой, как говорят казаки, «в обед сто лет, а в ужин сто дюжин», на нём — сапоги, просившие каши, на глаза надвинута старая солдатская шапка, а из неё «лезли кишки», на плече висел мешок, в нём, наверно, харчи. Знакомые усы коротко подстрижены. Но, как и раньше, был тяжёл взгляд его больших зелёных глаз, и так же повелительно звучал голос.
— Но отставай!.. Отобьёшься… в этой каше тебе будет хана, парень, — строго посмотрел на Вадимку Алёшин.
Они уже входили в город. На тротуарах было полно народу, жители Новороссийска молча смотрели на сплошной поток пленных — кто с любопытством, кто со злорадством, кто с грустью.
— На нас, парнишша, теперь люди глядят, как на медведей на ярмарке, — вздохнул дядя Василий.
Людской поток сворачивал направо, на широкую улицу, по которой в город вступала пехотная часть красных. Впереди гремел оркестр, рядом с ним двигалась большая толпа ребятишек. Вадимке захотелось побежать туда — такую музыку ему ещё не приходилось слышать. Но нельзя — он же пленный!
— Дуют «Тоску по родине», как было и у нас… Не раз под этот марш шагать довелось… Теперь вот, слава богу, отшагался, — говорил Алёшин.
Вадимка не мог оторвать глаз от оркестра. Залюбовавшись поразившим его зрелищем, он замедлил шаг.
— Пятки оттопчу! — заворчал пожилой казак.
Парнишка снова пристроился к дяде Василию, глазея по сторонам. И тут заметил, что идут они по той самой улице, где он оставил Гнедого и Резвого. По этой улице они скоро выйдут за город.
Как же могло случиться, что он забыл про своих коней?! Их же выручать надо! Советоваться тут с дядей Василием нельзя, он его не отпустит; надо решать самому, решать быстро, пока не вышли за город. Убежать из колонны было нетрудно — никаких конвоиров не было. Но как быть? «Ежели я не убегу, мне будет лучше, — поспешно размышлял Вадимка. — Я буду с дядей Василием, мне же надо за него держаться! Но тогда надо бросить коней. Они с матерью останутся нищими, пойдут побираться. Что же он скажет матери, когда придёт домой? Шёл мимо двора, где бросил Гнедого и Резвого, и даже не попробовал их выручить!» Парнишка почувствовал, что так поступить ему никак нельзя. Надо убежать, сейчас же убежать! Но тогда он останется совсем один в этой людской пучине за тридевять земель от дому!.. «Ну и нехай!.. Всё равно убегу!» — твёрдо решил парнишка.
Алёшин был занят разговором с соседом. Вадимка отстал и, поглядывая на дядю Василия, поспешил выбраться из колонны. Он слышал, как кто-то сказал:
— Зря, сынок… Один ты тут пропадёшь, как муха.
— Бог не без милости, казак не без счастья, — сказал другой пленный.
Очутившись на тротуаре, парнишка кинулся разыскивать знакомый двор. На него никто не обращал внимания. Он заметил, что кое-кто из красных уже ходил в таком же новеньком английском обмундировании.
Во дворе, куда шмыгнул Вадимка, стояло несколько обозных подвод,
видно брошенных белыми. Парнишка несмело вошёл в дом.Хозяин, как и вчера, лежал в постели, хозяйка возилась у плиты.
— Здорово ночевали! — сказал им робко Вадимка и замолчал, переминаясь у порога. Он не знал, как начать разговор про коней.
— Чего тебе, молодец? — спросил сердито хозяин.
Вадимка оробел ещё больше.
— Да я вчера… отдал вам коней с бричкой… А вот нынче хочу их выпросить обратно… Я домой на них поеду… Вы на меня уж не обижайтесь, дяденька…
Хозяин и хозяйка переглянулись. Что-то недоброе почуял Вадимка в их взглядах.
Молчал Вадимка, молчали хозяева.
— А ну, пойдём! — сказала наконец хозяйка и распахнула перед Вадимкой дверь.
Когда вышли во двор, она подвела его к солдату, который сгружал что-то с повозки.
— Товарищ, это — белый. Вон из тех самых. — Она глянула на проходящую мимо двора колонну пленных. — Забери его, чего он тут шляется… Ещё требует чего-то, подлюга! — И хозяйка ушла в дом.
Вадимка оторопел от неожиданности. Солдат перестал заниматься своим делом, хмуро уставился на парнишку, меряя его взглядом с головы до ног.
— Антанта обрядила тебя как на свадьбу… Доброволец?
— Да не-е-е, — потупился Вадимка. — Подводчик.
— Знаем мы таких подводчиков… А ну, скидавай серую шкуру.
Владелец «шкуры» догадался, что речь идёт о его плаще.
— Да он весь в грязи, — с виноватым видом начал он, снимая плащ.
— Грязь — не сало, помял — и отстала! В погонах разгуливаешь?.. Никак не расстанешься? — удивился обозник.
Вадимка догадался, что до сих пор плащ закрывал плечи, и английских погон не было видно.
— А теперь гони тёплую шкуру… Шинель свою зелёную гони! — повысил голос солдат, заметив недоумение парнишки. — Гони френч и шкеры… И колеса тоже… Даёшь!
Скоро от английских «шкур» на Вадимке осталось только бельё — длинная рубаха да короткие подштанники с обрезанными штанинами. Взамен от солдата он получил рыжие солдатские ботинки, солдатские штаны-галифе и солдатскую фуражку. И штаны и фуражка в прошлом были защитного цвета, но теперь, заношенные годами, цвета не имели. Вадимка хорошо знал, что в Хомутовской пленных оставили босыми, в одном бельё, а потом расстреляли. А ему дали и ботинки, и штаны, и фуражку — значит, его расстреливать не собираются. Правда, у него не было верхней рубахи. Вадимка скоро озяб, моросил дождь, но это его не огорчало. Остаться бы живому, а там уж как-нибудь!
— Опять мародёрствуешь, шкура обозная?! — донеслось до Вадимки.
Это сказал заехавший во двор конный.
— А что делали они с нашим братом? — ответил обозник.
— Это он-то?
— А ты-то знаешь, кто он такой?.. Драпал до самого моря… Мне в лаптях воевать приходилось, а они и сейчас одеты с иголочки… Да ещё не смей тронуть!.. Да-е-ешь! — и обозник скрылся за домом.
— А ты берёшь… С тобой разговор ещё будет, — посмотрел ему вслед конный. — Тебе сколько лет? — спросил он у Вадимки.
— Четырнадцать.
— А как сюда попал?
— А в подводы взяли.
Конный отвязал от седла брезентовый дождевик и бросил его дрожавшему от холода Вадимке.
— На! Надевай!.. От солнца затишек, от ветра холодок, а всё-таки защита! А то загибнешь в этой слякоти!
— Спасибо тебе, дяденька! — обрадовался Вадимка.
— А ты почему не со всеми вашими? Ты чего тут делаешь?
— А я хочу выручить своих коней с бричкой. Я их вчера тут оставил.