В вечном долгу
Шрифт:
Максим Сергеевич Трошин и Карп Павлович Тяпочкин на колхозном «газике» ехали в Окладин. Председатель спешил на заседание бюро райкома, а бригадир колхозных строителей как-то пронюхал, что в райпотребсоюзе появилось кровельное железо, скобы и гвозди ходовых размеров, надеялся первым нагрянуть в склад.
Дорога обледенела и сплошь затянулась полоями. Колеса машины в глубоких колдобинах буравили перед собой мутную воду, а мелкие, как блюдечко, лужицы напрочь расплескивали, обдавая придорожные снега грязной жижей. На разбитой и черной дороге худую, облинявшую лису заметили только тогда, когда она оказалась перед самим радиатором машины. Гибель зверька все приняли близко к сердцу и до самого города ехали молча.
У райкомовского крыльца Трошин наказал Тяпочкину к
Заседание расширенного бюро уже началось, когда Трошин вошел в притихший зал заседаний. Сзади, как назло, свободных мест не оказалось, и председатель из «Ярового колоса» вынужден был пройти вперед. Капустин, блестя свежевыбритой головой, неодобрительным взглядом проводил его до самого места и погрозился хмурыми бровями. С трибуны держал речь Иван Иванович Верхорубов. Он, как всегда, сухо тер свои руки, будто мыл их, остро глядел в зал и говорил, находясь в очередном ударе:
— Наш героический народ совершает новые подвиги. А вот некоторые из нас, дорогие товарищи, сугубо потребительски смотрят на государство, игнорируют его интересы, забывают о своем великом долге перед родиной. Государство всем колхозам, слышите, всем колхозам дает ссуду на капитальное строительство. И в некоторых колхозах, я говорил уже, умело используют средства. А возьмите вы «Яровой колос». Верно, в нем плохо использовали зиму для заготовки леса, создали свою строительную бригаду, поставили пилораму. С виду хорошо. Но с виду. — Верхорубов погрозил кому-то длинным пальцем и, перекатывая острый кадык под выбритой гусиной кожей, выпил стакан воды, промокнул губы платком, продолжал: — На деле в «Яровом колосе» руководители колхоза идут на поводу у малосознательных элементов. В колхозе надо строить коровник. Виноват, коровник у них выстроен. Надо строить свинарник, овчарню, склад, сушилку, а там рубят дома. Слышите, на государственную-то ссуду, выданную колхозу, строят дома колхозникам. Считаю — это антигосударственный подход к делу. Дурной пример, говорят, заразителен. Увлеклись строительством домов в «Коммунаре», «Авангарде», «Пути вперед». Здесь, я думаю, нам нужно крепко ударить по собственническим тенденциям. Мы не ударим — нас сверху ударят. И ударят не кое-как. И надо ударить.
Верхорубов собрал свои бумажки, подровнял их на ладони и не спеша сошел с трибуны. На сухих, впалых щеках его рдел слабенький румянец.
Слово взял Виктор Сергеевич Неупокоев, недавно выдвинутый из агрономов председателем большого колхоза «Авангард». На трибуне он по-домашнему спокойно снял очки, протер их платочком, но не надел, а положил на кромку трибуны. Потом смигнул с глаз усталость, пожевал губами:
— Лошадь из-под палки далеко не увезет. А ты, Иван Иванович, сам ходишь под страхом палки и над нашим ухом похлопываешь кнутом. Иван Иванович забыл, что все мы, и руководители и рядовые колхозники, по одной доброй воле впряглись в наш нелегкий колхозный воз, и перестань, пожалуйста, стращать нас, да и себя тоже какими-то ударами. Не они нас держат и ведут в упряжке. Верь мне: если понадобится, я умру в борозде, но от своей лямки не отпущусь. Извините, может, я не так складно начал — я ведь не люблю выступать… — Неупокоев давил в себе волнение, машинально надел очки, но тут же снял их, опять положил на кромку трибуны и продолжал ровным, неторопливым голосом, без всяких жестов: — Ты, Иван Иванович, часто, очень даже часто употребляешь такие слова, как родина, народ, долг и другие высокие для меня слова. Я слушаю тебя и думаю: ведь и произносишь, ты их не для того, чтобы поднять меня, а принизить. Давишь ты меня ими. Я понимаю, тебе хочется, чтобы я оробел, онемел перед ними. И верно, было время — и робел и немел. Но зло твое не в том, что ты в испуге держал меня, а в том, что подрываешь во мне веру в эти святые слова. Ты пользуешься ими так же легко, как носовым платком. А ведь эти слова, Иван Иванович, вот где, подле сердца лежат у каждого из нас. Хочу я теперь одного, Иван Иванович, чтобы ты правильно понял меня и не обижался на мою критику…
— Вы лучше о строительстве в колхозе расскажите, —
воспользовавшись паузой в речи оратора, вставил Верхорубов и вполголоса присказал: — Тоже мне указчик. Я такому указчику угольков вот под щеку.— И о строительстве скажу. За этим собрались.
Пятым или шестым по счету слово попросил Трошин. Он не стал подниматься на помост, где высилась украшенная фанерным гербом трибуна, а стал перед передним рядом и, весь какой-то колючий, взъерошенный, сердито произнес:
— Совсем не думал я выступать, да вот Виктор Сергеевич Неупокоев уж больно задел меня своей парикмахерской критикой. Критикует Верхорубова, и справедливо критикует, а сам то и дело спрашивает: «Вас не беспокоит, Иван Иванович? Вас не беспокоит?» Брить надо Верхорубова, чтоб его слеза прошибла. В самом деле, он или должен отказаться от своих методов руководства, или уйти с председательства. В настоящее время Верхорубов, как топляк, мешает нам. Держится он стрежня, вроде бы со всеми по пути, а всплыть не может, и чокаемся мы с ним, и кое у кого бока трещат.
Сухие щеки Верхорубова подрозовил румянец, а немного выпуклые глаза остекленели от негодования. С несвойственной ему поспешностью предрика вскочил, вздрагивая тонкими губами, выкрикнул:
— Я не пойму, мы тут говорим о строительстве в колхозах или моем голову Верхорубову. Слышите…
— Моем не только голову, но и кости, — спокойно продолжал Трошин, — и вымоем и высушим, чтобы он полегчал и всплыл. Месяца полтора никак тому приехал к нам в колхоз Верхорубов, узнал, что мы решили двум колхозницам за счет колхоза выстроить дома и подвезли им лес, ничего не сказал, будто бы согласился, а на самом деле приказал управляющему банком не давать нам ни копейки ссуды, и банк не дает.
— И не даст, — со злорадством сказал Верхорубов. — Не даст. Не научились еще распоряжаться государственной копейкой. Не дорожите…
— Иван Иванович, — попросил Капустин, — дайте же человеку слово сказать. Ведь вас никто не прерывал.
Верхорубов умолк, как нахохлившийся воробей, еще выше поднял свои подстеженные плечи, злым и продолжительным взглядом смотрел на Трошина. А тот — это особенно оскорбляло Ивана Ивановича, — не глядя на предрика, будто и не было его тут, говорил свое:
— Знаете, мы недавно вернулись с областного совещания передовиков сельского хозяйства. И там, на совещании, я с нашей свинаркой Клавой Дорогиной урвал время, съездили в этот знаменитый колхоз «Восход». Много я о нем слышал. Ничего не скажешь, хороший колхоз. Богатый. Постройки все каменные, под шифером, с водопроводом. В свинарнике, взять, стены побелены, тепло, сухо. На окнах даже шторочки висят из бумаги. Петушки да курочки на них ножницами выстрижены. Для свинарок красный уголок отгорожен с радиоприемником и все прочее. Мы и во сне не видели такого…
— А я вас на что ориентирую? — взбодрился Верхорубов.
— Однако скажу, колхоз тот хваленый был бы куда крепче, если бы в нем душевная забота о людях была. Хотя бы о тех же свинарках. Свинарник, коровники, склады, даже пожарница в селе складены из кирпича, как на картинке все, а люди живут в хибарках, крыши прогнили, упали, окна подушками да тряпками заткнуты. Ворота и заборы — все напрочь истоплено. Словом, кругом бегом. Начальство вот такое, как Верхорубов, приедет в колхоз — и на свинарник. Гости ли какие случатся — опять на свинарник. Председатель колхоза Соседин в героях соцтруда ходит. А народ от такого героя бежит. За последние пять лет в колхозе была сыграна одна-единственная свадьба. Я за хорошие свинарники, но и за добротное человеческое жилье. Это нынешний курс партии, и я думаю, верно понимаю его, этот наш курс.
— Неверно. Совсем неверно. Слышите, перестаньте приспосабливать политику партии под свои потребительские цели.
— Товарищ Верхорубов, — опять остановил предрика Капустин.
— Товарищ Верхорубов…
— Ну что вы: Верхорубов да Верхорубов. Чего это вы рот затыкаете Верхорубову? Я пока еще член бюро и обязан сказать…
— Иван Иванович, ты в обсуждаемый вопрос вносишь столько нервозной шумихи, что невольно хочется напомнить тебе, что криком изба не рубится.